Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

начал надавливать на Андрея, пока тот, отступая, не упал за бревно и не накрылся ногами.

И лишь тогда Кондрат понял, что обидели и его. И совсем не Андрей. Схватил брата за грудки, бросил через ногу на солому.

— Ты? С нею?

Прижал в угол.

— С нею, — смело ответил Павлюк.

— Будешь?

— Буду.

— Глаза твои где были? Два года она нам дорога.

— Я сначала и ждал. Да не ждала она. Неохотно ей двадцать лет ждать.

— Не горячись. Не неси. Отступись.

— Нет. — Павлюк навесил Кондрату.

И в это время на младшего навалился Андрей.

Драчуны сражались молча, сжав зубы. Братья-близнецы чув­ствовали: надругались над самым дорогим, что у них было. Павлюк был в ярости: два на одного. Так черта им девка. Спросили бы, холеры, у нее.

Павлюка прижали к стене. Рассудительный и спокойный, он мог иногда взрываться бешеной яростью. И теперь, зная, что его одолевают и могут так наколотить, что неделю к забору не пой­дешь, он ощутил в глазах красный туман.

Рванулся между братьев и снял со стены цеп: дубовый бич на отполированной руками ореховой рукоятке.

— Гэн! — рыкнул так, что братья отлетели. — Сунетесь к ней — убью... Стыдился вас, а вы с кулаками... Убью!

И двинулся на них. Кондрат было захохотал, но сразу отскочил. Цеп врезался в земляной пол у самых его ног.

— Дур-рила! Ты что?!

Но Андрей с белыми глазами схватил уже второй цеп и бежал на Павлюка.

Э-эх! — цепы встретились в воздухе, закрутились один за дру­гой.

Павлюк вырвал свой. Кондрат недоуменно смотрел, как бра­тья лезли друг на друга. Это была уже не шутка. И тогда он тоже схватил цеп.

Павлюк летел на Андрея, и Кондрат подставил рукоятку, рва­нул цеп из рук у брата и отбросил в угол... Андрей, словно не по­нимая, налетел на них, поднял рукоятку: бич привычно вертелся в воздухе.

Кондрат знал: один удар — и смерть. Прыгнул, схватил Андрея за руки. Тем временем Павлюк опять схватил свой, а заодно и цеп Кондрата. Кондрат потянул Андрея за собою, вместе с цепом, и спиною прижал Павлюка в угол. Не имея возможности размах­нуться, они стукали одними бичами то по своим рукам, то по чужим спинам. Бичи болтались, как язык в колоколе, и хлопали мягко, но чувствительно.

Кондрат получил от кого-то по голове, выше подковы. Закачал­ся. И в этот момент ворвался в гумно озерищенский пастух Дань­ка. Гнал коров, хотел попросить огнива и увидел.

— Пляшете? — с лютым юморком спросил Данька.

— Аг-га, — ничего не понимая, ответил Кондрат.

— Ну так я вам последний сейчас сыграю, — улыбнулся Данька. — На лен.

И стеганул, с выстрелом, цыганским кнутом. Да по всем трем. Да еще. Еще.

— Аюц, хряки! Ашкир вам, бараны!

В конце концов до всех трех дошло, да и обжигал кнут, как раскаленным железом.

Братья отпустили друг друга. Бросили цепы.

— Вы что ж это? — спросил белый как смерть Данька. — Ах остолопы, ах вы, дрянь сволочная. Посерками еще малышами кор­мил. Вот кабы мне тогда отравы было вам дать, кабы. Не подохли вы, когда вас бабка повивала.

Когуты молчали.

— И, наверняка, из-за бабы. Я и то вижу: на деревне один смо­ляной забор да три болвана возле него... Да есть ли такая баба, чтобы достойна была?!

Кондрат наконец опомнился:

— Хватит уж, г...нюк. Не трогай бабы.

— Я ее затрону, — угрожающе пообещал Данька. — Не все мне по солдаткам да вдовам. Подумаю вот, подумаю да у вас, козлы, и у тебя, цыпленок, так ее дерну из-под носа...

Красивое лицо Даньки было резким. Что-то ястребиное было в глазах. Задрожали брови.

— Братья. Да вы, как пырей, из одной севалки все... Ну-ка, ми­ритесь!

Молчание было долгим. Потом Павлюк тяжело вздохнул:

— Я виноват, Кондрат... Виноват, Андрейка.

— Черта нам с того, — огрызнулся Андрей.

— Я сказать хотел — духу не хватило.

— С тобою она хочет? — глухо спросил Андрей.

— Да... Не хотел, братец!

Андрей махнул рукою:

— А, да что там... Спал ты, как совесть раздавали... Идем, Кон­драт!

...Час спустя, сидя на берегу, братья, все еще молча, макали руки в воду и прикладывали к синякам и шишкам. Нарушил мол­чание Андрей:

— Ну?

— Вот тебе и «ну». Проспали.

— Да что ж поделаешь? Другому бы бока намяли. А тут... Брат все-таки...

И Андрей растерянно улыбнулся.

— Дурни мы с тобою, дурни. Сразу бы спросили. Вот и до­ждались.

— Свинья брат, — сказал «на пять минут младший». — Подъехал-таки.

— Брось, — возразил Андрей, — он хороший хлопец.

— «Хороший хлопец». — Кондрат поливал водою шишку. — Как дал, то я аж семь костелов увидел... Позор теперь! Бож-же ж мой!

— Прохлопали мы с тобою, братец, — грустно улыбнулся Ан­дрей. — Одно нам с тобою утешение. Быть нам старыми кавале­рами да чужих детей досматривать... Хорошо, что хоть не минует нашей хаты та невестка. И дети будут — Когуты.

Он улыбнулся, но Кондрат понимал, как брату плохо. И хоть Кондрату тоже было так, что даже сердце сжималось, он пошутил:

— Ну нет. В одной хате я с ней не смогу. Тут, братец, нам с то­бою или делиться с батькой, или по безмену в руки да к Корчаку.

Лицо у Андрея было спокойным. Только ходило под кожей ада­мово яблоко.

— Недаром, брат, Адам яблоком подавился, — говорил Кон­драт, что есть мочи стремясь развеселить брата. — Наконец, черт его знает. Может, мы еще с тобою радоваться будем, плясать каж­дый вечер, что ее не взяли. Вот погоди, попадет он в эти жернова да к нам и жаловаться придет. А мы ему, вольные казаки, чарку, да вторую, да в ухо.

— Что ж, — согласился Андрей. — К Корчаку так к Корчаку.

Сабина Марич искала встречи с Алесем. Петербург, а потом Вильня не помогли ей. В Вильне она бросалась-бросалась, а потом отыскала Вацлава Загорского и посещала его едва ли не каждую неделю. Приносила ему конфеты и фрукты, спрашивала, как жи­вет, как учение, что пишет брат.

Одиннадцатилетний Вацлав воспринимал это как должный знак уважения и любви лично к нему. Его, счастливца, действительно любили все. Так было в Загорщине, так было и в Вильне. И потому он и его компания встречали молодую веселую