Башня у моря - Сьюзан Ховач

– Конечно, мама. – Я уже начал было вставать со стула, но теперь опустился назад перед пустой чашкой в ожидании того, что она скажет.

– Я вела себя очень глупо, – заявила она, – и хочу извиниться перед тобой и Керри.

Я непонимающе уставился на нее. На ней была изящная блуза, которая не полностью скрывала очертания ее шеи, и я, глядя на эти линии, понял, как сильно она изменилась после нашего приезда в Кашельмару. Волосы ее перестали быть насыщенно-каштановыми – цвет, который я так любил, – а стали черными; она явно их красила, чтобы выглядеть моложе, однако это имело противоположный эффект, потому что новый цвет выглядел неестественно. К тому же он изменял цвет ее лица, подчеркивая оливковый оттенок таким образом, что кожа казалась землистой, хотя мать и пыталась это скрыть густым слоем пудры. Косметика, избыточная и безвкусная, на мой взгляд, придавала ее лицу сходство с маской. Я напрягал зрение, но никак не мог увидеть за этой маской того знакомого человека, которого я любил.

– Неудивительно, что у тебя обиженный вид и ты так холоден со мной, – продолжала она, и, в отличие от неестественной внешности, ее голос звучал стеснительно, был наполнен искренними эмоциями, что приободрило меня. – С моей стороны было так глупо расстраиваться из-за ребенка, так неправильно. Ты не должен думать, что я этого не понимаю и не стыжусь. Но, дорогой, с этого дня все будет иначе. Я уже свыклась с идеей, что стану бабушкой, и знаю, что полюблю маленького, когда он появится. Я всегда любила детей, ты это знаешь. Не знаю, почему повела себя так глупо, разве что… – Она замолчала.

– Пожалуйста, мама, не надо больше ничего говорить. Я понимаю.

– Нет, не понимаешь. Это произошло, потому что я завидовала Керри. Она такая молодая и счастливая, у нее впереди вся жизнь, она носит ребенка от человека, которого любит. Когда ты вернулся из Америки и я увидела Керри, то почувствовала такую печаль, будто для меня все кончено и я уже ничего не могу дать. Все было бы иначе, если бы я смогла родить еще одного ребенка… ребенка Максвелла… но доктор сказал, что после рождения Джейн…

– Да, – прервал я ее.

– Тебе этого не понять, но когда женщина перестает быть молодой… не могу тебе описать, какую незащищенность я иногда чувствую, ужасный страх перед старением, перед тем, что я потеряю привлекательность в глазах Максвелла.

Я встал. Моя салфетка упала на пол.

– Нед, не отворачивайся от меня! Я была так одинока эти последние недели, когда ты ни слова не находил для меня.

Я вдруг увидел ее такой, какой она была давным-давно, когда встречала меня в Нью-Йорке, – лицо напряженное от мучительного, непреодолимого желания поскорее увидеть сына. Перед моими глазами пронеслись воспоминания совсем далеких времен, золотые, солнечные дни в моей детской, моя мать любит меня, как и отец; она оставалась со мной все те темные дни, когда ее терроризировал Макгоуан, приносила жертву за жертвой, пока тень Драммонда не легла на ее жизнь. Но если я больше не винил отца за Хью Макгоуана, то я не мог винить и мать за Максвелла Драммонда.

Я вспомнил слова Драммонда о Божьем промысле, единственном объяснении, которое позволило мне простить обоих моих родителей, и смутно понял впервые почти за пять лет, что вновь могу в равной степени любить их. Больше нет необходимости становиться на сторону одного или другого. Теперь я могу стоять только на своей стороне.

– Мне тоже нужно извиниться, – сказал я, целуя ее. – Я не понимал, как сильно тебя огорчил.

– Значит, мы можем начать с чистой страницы? Господи, насколько же лучше я себя чувствую! Давай больше не будем говорить о прошлом. Лучше поговорим о будущем – о ребенке. Я заметила, вы оба уверены, что родится мальчик. Как вы его назовете?

– Мы не хотим никаких оригинальностей. Мы думаем по традиции назвать его Патриком Эдвардом.

– Понятно. Очень мило. Вы хотите называть его Недом, как тебя?

– Нет, – ответил я. – Патриком, как отца.

Наступило молчание. Я направился к двери, но остановился, оглянулся.

– Керри хотела ирландское имя, – объяснил я наконец. – Патрик устроило нас обоих.

– Да, – выдавила мать. – Конечно.

– А теперь, мама, если ты меня извинишь…

– Да, как хочешь, – проговорила она и добавила, с трудом подбирая слова: – Хорошо, что в доме снова будет ребенок. Ты представить себе не можешь, какая радость это для меня…

4

Мой сын родился двадцать восьмого в четыре часа дня.

Вскоре после этого я увидел его.

Но сначала навестил Керри. Она рожала всего восемь часов, но очень устала и, когда я вошел, дремала. Сонным голосом пробормотала:

– Он такой хорошенький. Хорошенький. Ты его полюбишь.

Потом ее рука расслабилась в моей, а ресницы опустились. Я поцеловал ее и прошел в соседнюю комнату, где, словно кучка заговорщиков, стояли кружком моя тетя Маделин, доктор Кагилл, Нэнни и новая нянька из Лондона.

Войдя в комнату, я услышал звук, похожий на мяуканье, словно сюда забежал потерявшийся котенок, потом увидел что-то крохотное, его заворачивали в большую простыню.

– Замечательный ребенок, – дружелюбно сказала тетя Маделин. – Почти такой же замечательный, каким ты был в его возрасте. Подойди! Посмотри на него. Он тебя не укусит.

Я подошел поближе, едва веря, что такой маленький комочек может быть человеком.

– Крупный, здоровый ребенок, – добавил доктор Кагилл, сияя так, будто отцом был он. – Не меньше восьми фунтов.

– Восемь фунтов две унции, доктор, – уточнила Нэнни, сразу ставя его на место.

– Ну-ка! – воскликнула тетя Маделин. – Разве не замечательный ребенок?

Младенец снова мяукнул. У него было красное лицо, глаза закрыты.

– Да, – согласился я. – Очень милый.

– Хочешь его подержать? – спросила тетя Маделин.

– Лучше нет. Я боюсь его уронить.

– Не говори глупостей! – строго одернула тетушка и передала мне ребенка.

Мяуканье прекратилось. Ребенок уснул, а когда я опять посмотрел на его маленькое личико и увидел только спокойствие и безмятежность, то ощутил слепую, ни на чем не основанную веру, что мир – хорошее место и этому человеку в нем будет хорошо.

Моя роль страуса вдруг потеряла смысл. Я наконец вытащил голову из песка, а когда снова посмотрел на мир, в который походя привел сына, то понял, что этот мир стал для меня совершенно невыносим.

Я помню, как ясно подумал, словно вслух проговорил: вот здесь я приму бой. С этого момента я перестану смотреть в другую сторону.

5

Все дело в приоритетах. Я все время думал об этом, пока писал дяде Томасу. Я любил мать, но должен ставить Керри и ребенка на первое место. Моя мать жестоко пострадает, но она, в конце концов, была всего лишь пособницей свершившегося преступления, и дядя Томас был убежден, что хороший адвокат добьется ее оправдания. После процесса она сможет вернуться на какое-то время в Кашельмару, а когда оправится, я ее как можно мягче попрошу переселиться в Клонах-корт.