Портулан - Илья Бояшов

Оставалось закончить дело – спокойно, тактично и вежливо. Мы спустились; мы сели в машину; снег свирепствовал; дама молчала. Визитка с номером Слушателя была последней надеждой этой свидетельницы готовившегося бегства Большого Уха, вот почему всю обратную дорогу я держал перед собой картоночку, словно крохотный флаг, не смея утопить ее в карманах плаща. По моей нижайшей просьбе меня высадили возле первого попавшегося метро – плебейской дыры, в которую я не заглядывал уже целую вечность и не собирался до сего окаянного дня заглядывать. Прозвучала мольба «позвоните ему», однако решение уже было принято. Когда исчез ослепительный Knight XV, я разорвал бумажонку с номером и посыпал микроскопическими клочками ближайшую урну.

Слушатель все-таки мне приснился – помимо воли и помимо желания. В связи с этим прискорбным случаем я хочу пожаловаться на сны. Беда в том, что сны по природе своей исключительно самостоятельны. С той или иной степенью трудности мы изгоняем неприятные мысли, но беззащитны перед снами. Им не нужны ключи: стоит только рассудку потерять бдительность, они легко взламывают самые крепкие замки. Я уверен, даже бодхисаттва не застрахован от неожиданных сновидений. Сны выворачивают нас наизнанку: чего только стоят их фокусы с вещами, о которых мы не желаем думать ни при каких обстоятельствах. Сны неуловимы и вездесущи, они с невероятной легкостью собираются в разнообразные пазлы. Иногда они примеривают на себя роль палачей и вздергивают тех, кого мучают, на настоящую дыбу. Сны заставляют плакать о том, что наяву вызывает смех, и смеяться над тем, о чем человек плачет, стоит только утреннему солнцу коснуться его подушки. Благодаря этим удивительным ночным птицам, которые одним своим появлением свидетельствуют о существовании весьма странных миров, Большое Ухо все-таки заявился – нежданно-негаданно и, как полагается, в самом дурацком обличье. Он выплыл пятном из разноцветного нечто. Надо заметить, что в том анекдотическом сне я был точно таким же пятном – ничего общего с человеческим обликом. И люди вокруг меня также являлись пятнами. Помню, Слушатель ошивался в стороне от нас – пятен, которые держались толпой. Ко всему прочему временами он играл на скрипке (где ты бродишь, дедушка Фрейд?), извлекая довольно противные звуки. Мы хором сулили горе-скрипачу дивиденды от какого-то общего будущего проекта (проект обещал быть колоссальным и обязательно выгодным), вот здесь-то Большое Ухо проявил себя во всей красе. Никакие доводы не помогали: баран продолжал упрямо болтаться на обочине и даже, наглец, посылал всех нас к дьяволу. В конце концов он скрылся во все той же разноцветности. Таким образом, потусторонний контакт с экспериментатором не отличался душевностью: стоит ли говорить о том, какую эйфорию вызвало у меня пробуждение.

Что касается уничтоженной карточки Слушателя, признаюсь: я нисколько не сожалел о содеянном и не собирался культивировать в памяти воспоминания о встрече с его несчастной женой. Тем более вскоре после поездки разразилась настоящая катастрофа: один из клиентов, злобный тролль, провалившись на выборах, нашел виноватых в собственной бездарности и заявился в контору. Мой кабинет был разгромлен, однако разбитыми в щепки шкафами мерзавец явно не удовлетворился – свирепости и денег этого неудачника оказалось достаточно для более жесткой мести. На пороге несчастной фирмы, сменяя друг друга, принялись возникать то следователи, то иные не менее коротко стриженные джентльмены. Благодетели, на которых я рассчитывал, отреклись от меня – в итоге я вынужден был лицезреть целый калейдоскоп лиц, которые предпочел бы не видеть ни при каких обстоятельствах. От постоянно тыкаемых в ребра разнообразных стволов на моем теле надолго прописались внушительные синяки, а пальцы начали отказывать в такой любезности, как удержание ручки при подписании бесконечных повесток и протоколов. В итоге все «нажитое непосильным трудом» разбежалось; я долго выползал из-под руин. Стоит ли после этого удивляться, что выстроенная Слушателем подмосковная башня напрочь выпорхнула из моей головы вместе с чушью, которую нес он 4 октября и в ту знаковую грозу в Барвихе. Мои подспудные подозрения, что стоит только забравшемуся в свое кресло и нацепившему потертые наушники меломану нажать на «красную кнопку», разразится по крайней мере землетрясение, разумеется, не оправдались: в Москве ни разу не дрогнули даже самые чуткие сейсмические датчики – панельные хрущевки. Что касается телефонных звонков, они были откуда угодно: из государственной комиссии по расследованию предвыборных махинаций, из прокуратуры, из адвокатуры, из Краснопресненского суда, из комиссии по реабилитации, из клиники неврозов, из Кувейта, из Аргентины и Мексики, из Общества театральных деятелей, из Ассоциации банковских служащих, из ресторанов, из саун, из уютных квартирок, в которых терпеливо ожидали визита «пупса» прелестные пери, наконец, из «Газпрома» с утвердительным ответом на мое резюме, но вейское прошлое более не набрало моего номера. Судя по всему, оно плюнуло на меня, чему я был несказанно рад.

Уже через несколько лет номер мой поменялся, адрес – тоже. С тех пор я всего лишь трижды подумал о Слушателе. Первый раз – увлеченный занятием, которое одаривает многих из нас если не счастьем, то весьма близким его подобием, – варкой утреннего кофе. Аромат поднял с кровати последнюю по счету жену и переместил эту сомнамбулу к плите, на которой кипела арабика. Супруга шла на запах, словно крыса на дудочку крысолова, впрочем, уже секунд через десять очнулась, заарканила любимого конька и лихо вскочила в седло. Ругань касалась какой-то вчерашней мелочи, совершенно ничтожной, я пытался гасить разгорающийся пожар собственным спокойствием, однако жена давно уже пребывала в мире, в котором дурацкие фантазии полностью вытесняют реальность. Мое желание любыми путями избежать ссоры расценивалось в том странном перевернутом мире как проявление двуличия, а невозмутимость служила самым явным доказательством крайнего эгоизма – вот почему она так нешуточно завелась! Продолжая помешивать в турке ложечкой, я имел неосторожность обернуться к Медузе Горгоне – и напоролся на жуткий взгляд. Здесь-то и предстала перед взором «серенькая подружка»: я вспомнил обрушивавшийся на Слушателя настоящим водопадом этот ее восторг, эту страсть, готовую наломать любых дров, эти искорки в ее поистине сумасшедших глазах. Следом проявился и сам Большое Ухо, потирающий руки («у меня есть мечта»). Именно в тот момент моя левая щека зажглась от пощечины. Увы, последующие события на кухне разом вытеснили не только Слушателя с его мышкой, но и всю мою поистине монашескую кротость.

Неаполь не оставил в памяти ничего, кроме еще одного воспоминания, все так же неожиданно залетевшего в голову. Я маялся в Италии, хотя собирался туда с твердым намерением отдохнуть. Что касается погоды – сентябрь оказался на удивление дождлив. Кроме того, я имел неосторожность забрать с собой одну из тех fat woman, присутствие которых уже через неделю награждает человека мигренью (меня оправдывала лишь поистине космическая тоска, завладевшая мной после очередного развода). «Герлфренд» начала тараторить еще в самолете; не остановилась, когда мы прибыли в Каподичино; разгорячилась в такси; лишь возле стойки ресепшена я с трудом мог перебить ее и переброситься с портье парой-другой словечек. Даже из ванной в гостиничном номере она продолжала кричать мне что-то насчет неприятной шероховатости туалетной бумаги.