Рассказы - Георгий Райчев

первых незначительных слов он с беспокойством взглянул на меня и спросил:

— Что с тобой, Поливанов, почему ты такой мрачный?

— Ничего, — едва вымолвил я, — мне что-то нездоровится сегодня… — и попытался пошутить: — Зато ты выглядишь прекрасно. Наверное, опять какая-нибудь новая победа.

Он весь засиял:

— Ты угадал: все устроилось отлично.

— Какая-нибудь новая интрижка?

— И новая, и старая…

— Ну что ж, послушаем о ней.

Я был уверен, что нетрудно склонить его к признанию, но все же не предполагал, что это будет так легко.

— Слушай, Поливанов, — начал он, но вдруг умолк, задумался, видимо, вспомнил что-то и захихикал. — Ах, ты не знаешь, не можешь себе представить, — говорил он, разражаясь веселым смехом, — что должно произойти сейчас, в эту минуту, с одной девушкой… Знаешь, какая забавная интрижка завязалась у меня вчера вечером.

Я невольно сорвал с себя салфетку и скомкал ее в руках. О, если бы он был внимательнее, то заметил бы, как я побледнел, уловил бы в моем голосе безмерную муку, когда я едва смог выговорить:

— Ну, и в чем же дело?

— Дело в том… нет, слушай, помнишь первый вечер, когда мы встретились, — тогда я был очень весел — вспомни! Даже сказал тебе, что мы переглядываемся с одной девушкой…

— Да, что-то в этом роде, — подтвердил я, притворяясь равнодушным.

— Это та самая девушка — я только недавно познакомился с ней.

— В какой-нибудь компании?

— О, нет, — так, на улице. Встретил ее. «Добрый вечер, барышня! Если вы не против, давайте познакомимся…»

— А она что — согласилась?

— «Ах, оставьте меня, сударь, прошу вас…» Но, разумеется, я не отступил, пошел с ней рядом; знаешь, в этом деле необходимы спокойствие и смелость. — «Оставьте меня, нас может увидеть кто-нибудь…» — «Ну и что ж, пускай увидят — откуда они знают, что вы мне не сестра!..» — Это ее рассмешило. Держись, говорю я себе, и пошел за ней. Сразу же втянул ее в разговор — главное — не давать опомниться: «Я знаю вас давно, — говорю ей, — еще с выпускного праздника… Ах, как чудесно вы декламировали!..» Знаешь, на празднике она декламировала, одетая в шопский костюм, и была прелестна; еще с тех пор она мне понравилась… Да, говорю ей, вы рождены актрисой, вы рождены властвовать над человеческими сердцами и прочее, и прочее. Понимаешь? А она? Она от счастья забыла все на свете… Женщина! — пренебрежительно заключил он.

Я сидел в оцепенении, но, помню, овладел собой. А раз в первый момент удержался — дальше было уже нетрудно. Расспросил его подробно.

— Вы и потом встречались?

— Встречались. Но, — продолжал он, увлекшись, — о любви ни слова — сразу нельзя. Декламирую ей, говорим об искусстве, о поэзии. Нет, говорю, я не могу думать ни о каких чувствах, ни о какой любви, моя мечта — искусство; останемся только друзьями, добрыми друзьями и будем работать, работать… И так в первую встречу, вторую, третью… Пришло время, говорю я себе вчера вечером, — вижу, что она уже в моих руках, — и порекомендовал ей одну книгу… тридцать восьмая страница, седьмая строка.

При этих словах он снова тихонько засмеялся. Я опять испугался, что могу выдать себя, — в душе моей кипела такая злоба — и прервал его.

— Да, но ты сознательно завлекаешь девушку.

— А что ж тут такого? — искренне изумился он.

— Но подумай, это может иметь плохие последствие для нее.

— Это уж не моя забота.

— Ученые слова приятно слушать, но все-таки представь себе, что у нее есть родители, есть, быть может, престарелая, бедная мать, которая дрожит над ней, работает ради нее день и ночь, и она ее единственная утеха.

— Пусть гибнут слабые, они не имеют права на жизнь… Я индивидуалист, Поливанов, — ни признаю мещанской морали… И потом, я люблю искусство и не могу жертвовать своим призванием ради каких-то ничтожных женщин…

Я язвительно рассмеялся, но он ничего не почувствовал. Мне вспомнилась его нескладная фигура на сцене, вспомнилось, как бездарно произнес он несколько фраз, одетый в шутовской лакейский костюм, и сердце мое разрывалось от злобного смеха… Ах, великое бессмертное искусство!

Как-то я встретился с Линой.

— Ну как, продвигается твой роман?

— Какой роман?

— Роман с твоей знаменитостью.

Она обиделась.

— Ты, Поливанов, ужасно ограниченный человек, мещанин… Я шутила тогда, а ты думаешь, что мы действительно занимаемся любовью; ты не можешь возвыситься и увидеть, что есть идеалы, которые стоят выше любви, денег, удобств… О, мы не думаем об этом… Ну, конечно, если чувство придет само… но это будет потом, кода мы пробьем себе путь в жизни, когда осуществим свои мечты…

Мне было больно, но я не в силах был прервать ее. Случай пришел мне на помощь: я заметил невдалеке от нас Квазимодо и стал прощаться. Однако Лина остановила меня.

— Не уходи, — прошептала она, — не оставляй меня, потому что он сейчас подойдет ко мне, а я не выношу его.

Квазимодо прошел мимо нас и поздоровался с ней. Бедняга, он был очень смущен. Мне даже стало жаль его. Еще не успел он пройти, как Лина рассмеялась; наверное, он слышал ее смех.

— Знаешь, Поливанов, Квазимодо ужасно влюблен, — проронила она, — ужасно… Пишет мне письма, выслеживает меня, говорил маме… Представь себе!

— А ты не считаешь себя виновной ни в чем?

— Я? Это почему? Кто же виноват… — и добавила: — Знаю, ты ревновал меня к нему раньше, но я смеялась над тобой… Ты сумасшедший — неужели я могу полюбить такого типа…

Мне было тяжело слушать ее слова, и я распрощался с ней. Но, сделав несколько шагов, я заметил, что фельдшер идет мне навстречу — он шел следом за нами. Я не хотел столкнуться с ним и свернул на другую улицу. Давешняя жалость к нему сменилась тупой злобой. Ничтожество! Жалкое отрепье! — шептал я с ненавистью. — Неужели не видит, что она его презирает, зачем он волочится за ней…

Но, должен признаться, источник моей злобы был иным — в этом человеке я видел своего двойника. Мы встречались с ним по закоулкам, на улицах: там, где была она, там были и мы — он и я. Мне хотелось забыть о нем, но он неотступно стоял перед моими глазами — в своей меховой шапке, в потертом пальто и с жалкой улыбкой, которая словно говорила мне:

— Ведь это ты, это ты сам!

Бывали дни, когда я ощущал его, как кошмар. Как-то я шел по улице, неся сверток с бельем. Смотрю, в десяти шагах он от меня — он, тоже со свертком под мышкой. Идем, останавливаемся, подолгу читаем афиши на стенах, исподтишка следим друг за другом. Быть может,