Виктор Вавич - Борис Степанович Житков

города, какого хотите? — Городовой! Граждане могут быть какие хотите, это случайные зеваки. Ну а если на первом плане какой-нибудь золоторотец с обмызганной селедкой на правом боку — это уж извините, извините меня.

Пристав замахал руками и отвернулся, как будто Вавич собирался спорить.

— Ну хорошо. Вот вы околоточный надзиратель. Стоите дежурным на углу. Как вы будете стоять? Встаньте, встаньте, покажите. Бросьте папироску, — и пристав дернул Вавича за рукав.

Вавич встал. Встал по-солдатски.

— Ну и глупо! — Пристав фыркнул и махнул рукой. — Вот, глядите!

Пристав стал, отставя вперед левую ногу, чуть подняв вверх подбородок, правую руку зацепил большим пальцем за пояс брюк, левой рукой он как будто придерживал ножны невидимой шашки.

Постоял так минуту.

— Вот надзиратель! — сказал пристав. Он отшагнул и указал на место, где только что стоял надзирателем. — Вот-с: картина! Ну, станьте.

Виктору было до слез неловко принимать позу, но он все же встал. Не свободно, но так, как стоял пристав.

— Взгляд, взгляд надо! Готовность и усмешка судьбе. И, батенька, одеваться, — продолжал пристав, когда красный Вавич сел на место, — одевайтесь с иголочки, с ниточки, и чтоб на вас ни пылинки, ни пятнышка. Дадут вам самый завалящий околоток, Ямскую слободку какую-нибудь, — и там вы франт. Ботфорты носите — глянц, кавалерийский корнет. Начальство проездом глянет и, будьте покойны, скажет: да такому квартальному тут не место.

Пристав затеребил табак на столе, стал курить папиросу.

— Кителя — как снег, как мелом натерты. Фуражку три месяца проносил — вон к черту. Помните, что вы — лицо города! Приезд или встреча. Кого в наряд? Самого нарядного. А у вас и фигура. У вас есть фигура.

Вавичу теперь самому захотелось встать, отставить ногу, палец за кушак и усмешку судьбе изобразить.

— И вот запомните, что я вам скажу, молодой человек: два главные свойства, два качества — решительность и галантность!

Пристав резко повернулся на каблуках и подошел к окну.

Виктор робко пыхтел папиросой. Вдруг пристав подошел вплотную к Виктору, наклонился и свирепо нахмурил брови. И, махая указательным пальцем перед самым носом Вавича, пристав прохрипел:

— Только надо знать, когда пустить одно и когда применить другое. Божже вас упаси перепутать! Божжже вас упаси, — махал пристав пальцем.

Вавич не решился попятиться.

— Так-с, — сказал пристав облегченно, — а теперь покурим.

— Да, да, — говорил Виктор, — вот только кончатся лагери, и я в запас.

— И отлично, и поезжайте. В своем городе — неудобно. Связи старые, это может стеснять при исполнении обязанностей. Всякое, знаете, может быть.

— Вы писали уже? — спросил Вавич.

— Это уж не беспокойтесь, это уж все будет сделано. Коли я сказал — место за вами.

— А все-таки: чиновники? полицейские — чиновники? — вдруг спросил Виктор.

— М-да! Конечно. Чины здесь гражданские, — раздумчиво ответил пристав.

В это время тяжелые сапоги затопали у порога.

— Кто? — гаркнул пристав.

— Гольцов, ваше высокородие!

— Чего принесло? — пристав сунулся к двери.

— Игнатов вроде горит.

— Какой Игнатов? В каком роде? — встревожился пристав.

— У москательщика Игнатова вроде пожар.

— Так и ждал, давно ждал. Ишь ведь, и погоду выбрал. Вели подавать, еду. — Пристав стал торопливо застегивать китель. Городовой просовывал под погон портупею. — Простите! Вот изволите видеть. Всегда на посту. Поцелуйте ручку Аграфене Петровне! Живей, дурак, шапку, — крикнул пристав городовому.

Виктор вскочил.

— Честь имею, — козырнул в дверях пристав. У крыльца городовой подсаживал пристава в пролетку, и Виктор слышал, как он рявкнул в ответ:

— Так точно! Страховой на даче-с.

Дождь

Таинька шла в аптеку — кончились мамины капли. Был грустный, тихий вечер — осень вступала на небо. Ровным потолком стояли облака, и падали редкие капли, как задумчивые слезы. Таинька спешила поспеть до дождя и все же шла в дальнюю аптеку: посмотреть на народ. Тумба с афишами стояла на углу главной улицы. Деревянная, вся отвалилась назад, стояла, как баба в заплатах, выпятив вперед пузо.

Таинька глянула. Свежая афиша на желтой бумаге:

Концерт

Бенефис оркестра драматической труппы.

Таинька остановилась. Что-то стукало внутри.

Капельмейстер Дначек — рояль... сюита и что-то по-французски. Скрипка... вот, вот. Флейта — И. Израильсон, Шопен...

Дождь темными пятнами ударял по бумаге, а Таинька все старалась разобрать французские буквы. В Дворянском собрании, в среду. Таинька побежала в аптеку, не слышала, как дождь мочил ее, капал на открытую голову и свежей струей холодил темя.

Побежала назад и снова стала у тумбы, — бумага совсем почернела, вымокла, но Таинька увидала: И. Израильсон — флейта.

У Таиньки было спрятано два рубля, и Виктор еще брал у нее полтора. Таинька посмотрела в комод, на месте ли деньги. Таинька забегала дома, захлопотала около больной, стала пыль вытирать, цветы полила два раза, как будто гости сейчас, сейчас приедут, а у ней не готово.

Таинька самовар в кухне ставила проворной, торопливой рукой.

Вошел Виктор — мокрый, грязь на сапогах, и рубаха облипла, обрисовала, как голый. Стал обтирать сапоги, спиной к Таиньке.

— Даешь честное слово? — звонко сказала Таинька, словно решилась на что. Виктор голову назад выворотил.

— Секрет? Не скажу, ей-богу. У тебя секреты, точно поповна какая.

— Нет, а сделаешь? Дай честное слово.

— Ты говори — что, а то опять, как тот раз...

— Тебе ничего не стоит, говори: честное слово.

— Ну, расчестное. — Виктор бросил в угол тряпку и стал, растопыря грязные руки, перед сестрой.

— Я тебе дам два рубля, — Таинька оглянулась на дверь, — и ты у меня рубль брал.

Виктор кивнул головой.

— Ну, вот. Купи мне билет... на концерт... на все деньги, в самый первый ряд.

— А, вот что! — Виктор махнул рукой и забренчал в углу умывальником. — Вот приедешь ко мне, — говорил Виктор, не глядя на Таиньку, — так... так... того... хоть каждый день в театр.

— Ты чего это?

— А чего? Ничего: поступаю чиновником. Не здесь, конечно, не в наших Тетюшах этих.

— Говори, — сказала Таинька, — врешь. — Она махала самоварной трубой, и дым шел прямо в кухню. — Нет, а сделаешь, сделаешь, Витя? Только в самый первый.

В это время вошел старик.

— Дура,