Настроения - Луиза Мэй Олкотт

руку к птице, свист его делался все нежнее, обретая вкрадчивые и приглашающие интонации, а сам он медленно-медленно сокращал расстояние между собою и воробьем.

Тут возникло еще одно действующее лицо. Припозднившийся дрозд сел на дерево, оглядев всю компанию, залился ликующей песней, за которой не слышен стал щебет соперника. Спев, он слетел на траву, вдоволь наелся крошек как бы в заслуженную награду за свое блестящее выступление, глотнул воды из мшистой чаши источника возле дороги и с новой песней продолжил свой путь. Робкий доселе воробушек – будто его подхлестнул дух соперничества – набрался достаточной смелости, а с ней и доверия к вытянутой ладони, на которую сел, и принялся клевать крошки, благодарно щебеча и дружелюбно косясь на Уорика ясным блестящим глазом. Крупный мужчина в расцвете сил и перистый атом – посланец дикой природы, вполне уютно ощущающий себя с ним вместе. Сильвию так восхитила эта картина, что от избытка эмоций она захлопала в ладоши. И тут же резкое «фр-р» заставило ее вздрогнуть. Испуганный звуком аплодисментов, воробей улетел.

– Спасибо вам, мистер Уорик, за такое приятное зрелище! Я уже много дней ничему так не радовалась. Каким образом вам удалось освоить столь тонкий навык?

– Я был одиноким мальчишкой и друзей себе находил лишь среди обитателей лесов да полей. Научился понимать их и ценить, и они, в ответ на мой призыв к дружбе, щедро ее мне дарили. Ну а теперь нам с вами пора снова в путь. Вы очень устали. Позвольте, я помогу.

Он протянул ей руку, и она вложила в нее свою с той же доверительностью, с которой устремился воробей к его ладони. Держась за руки, они перешли через мост и двинулись по безлюдной местности, взбираясь на еще теплые после жаркого дня и благоухающие холмы, следуя сквозь холодящую сырость лощин, вдоль лугов, усеянных светлячками и населенных звонкоголосыми лягушками. На пути их встречались скалы, поросшие бледным мхом, темные ели, наполненные таинственными тенями и дремавшие под меланхоличную колыбельную ветерка.

Сильвия с Уориком шли в молчании, однако оно было для обоих совсем не тягостным, и за ним ощущалась такая дружественность, что безмолвие лишь придавало очарования их сумеречному пути. Душу Уорика согревало доверие, которое так по-детски открыто испытывала к нему Сильвия, и рука ее в его руке, и то, что она, такая изящная и задумчивая, идет сейчас совсем рядом с ним. А Сильвии было очень приятно сознавать себя объектом его заботы, и ей казалось, что за три дня свободной жизни в путешествии она сумеет узнать этого человека лучше, чем за три года жизни под одной крышей. Ведь вот всего за день она уже обнаружила в нем столько привлекательных черт, которые прятались, словно мягкий пух под чешуйками репейника. Так и шли они рядом сквозь сумерки, бессознательно подчинившись настроению этого часа, окутанные тем молчанием, что выразительнее любых слов.

Пламя костра, разведенного на стоянке, неслыханно их обрадовало. Дошагав до него, Сильвия рухнула на землю в полной уверенности, что никогда уже не сможет больше встать. Уорик постарался как можно короче рассказать об их злоключениях Марку и Муру. Марк в порыве братской любви раздул пламя костра до рева, чтобы сестра поскорее согрелась, дал ей с целью предотвращения простуды выпить наливки и предписал сразу же после ужина отправляться в гамак. Она ушла туда вместе с ним, но тут же вернулась, неся баночку с мазью Прю и разорванный на лоскуты носовой платок.

– Это еще зачем? – спросил Уорик.

– Хотела перевязать вам ожоги, сэр.

– Хватит с них и воды. Идите отдыхать.

– Но, мистер Уорик, вы ведь за ужином могли пользоваться только левой рукой и прятали тут же обе руки за спину, стоило мне на них взглянуть. Позвольте, я сделаю так, чтобы вам стало не так больно. Руки ведь ваши обожжены из-за меня. И я не усну, пока не сделаю, как считаю нужным, – со смесью беспрекословности и мольбы проговорила она.

И прежде чем хозяин обожженных рук успел ответить протестом или согласием, красные волдыри его оказались в прохладных повязках, а лоб разгладился в предвкушении, что сейчас боль уйдет. Затягивая последний узел, Сильвия подняла на своего пациента глаза, полные безмолвной мольбы о прощении за свое прошлое безрассудство и благодарности за его помощь. Затем она отвернулась и со спокойным сердцем так быстро ушла, что Уорик не успел сказать ей спасибо.

Марк тоже ушел с целью найти какого-нибудь мальчишку, которому поручит поиск исчезнувшей лодки. Мур и Уорик остались вдвоем возле костра. Уорик взирал на пламя, а Мур на друга, пока тот, не указав кивком на маленькие ботинки, сушившиеся мысками врозь близ огня, не сказал:

– Носительница этого вызывающего изделия – самое капризное существо из рода человеческого, с которым мне когда-либо приходилось сталкиваться. Не представляешь, что она мне устроила, после того как вы ушли.

– Вполне способен себе представить.

– Она причудлива и переменчива, словно Пак[4], и принимает столько же образов. Москит, блуждающий огонек, сестра милосердия, кроткий ребенок… И неизвестно, в каком облике она более обворожительна. Трудная задачка для того, кто попытается ее удержать.

– Трудная, но счастливая. Ибо доброе слово способно смирить буйство духа, сочувственный взгляд – бурю в сердце, а на добрый поступок получишь гораздо более добрый ответ. Она из тех женщин, которых следует хорошо изучить, нежно учить, а завоевав, лелеять с привязанностью, не знающей перемен.

Мур говорил очень тихо. Но по ложившимся на его лицо отсветам пламени, которые были алее огня, можно было понять, что оно раскраснелось. Уорик, внимательно посмотрев на него, произнес с обычной для себя прямотой:

– Джеффри, ты должен жениться.

– Подай мне пример, заложив свое сердце, Адам.

– Я уже.

– Так я и думал. Поведай свою романтическую историю.

– Она стара как мир. Красивая женщина. Глупый мужчина. Несколько недель сомнений. Несколько недель счастья. А затем двое отдаляются друг от друга, чтобы, прежде чем прыгнуть, обдумать, стоит ли. Далее – или мир, или чистилище, в зависимости от того, каким будет их выбор.

– И когда подойдет к концу испытательный срок?

– В июне, если на то окажется Божья воля.

Надежда на избавление придала тону Уорика такой пыл, что Муру почувствовались в нем страсть и любовь столь же сильные, как прекрасно известная ему натура друга. Уорик же к сказанному ничего не добавил, лишь утвердив Мура в его заблуждении. Потому что жаловаться и принимать сочувствие Уорику представлялось абсолютно пустым занятием, прошлого-то все равно не изменишь. Исправить ошибку могло только время, на которое он и уповал.

Он встал, собравшись было идти спать, но остановился перед Муром, заставив того поднять