Башня у моря - Сьюзан Ховач

– Да.

Она ушла. Я задул свечу и лег в кровать. Наконец рассвело. Уснул я чуть позже половины шестого.

В девять мистер Уотсон снова спрашивал меня про Войну роз, а с безутешных небес на отцовский дом падал нескончаемый дождь.

3

Но, несмотря на ужасную Пасху, летом было веселее, чем я надеялся.

Приехал и остался Денис Драммонд.

Он появился в конце апреля, когда я должен был находиться в Англии, и, хотя Денис остановился в доме старого Макгоуана вместе с отцом, Драммонд каждый день приводил его в Кашельмару после завтрака. То был мой однолетка, светловолосый, веснушчатый и какой-то безответный. Я ему сочувствовал.

– Ты ездишь верхом? – с надеждой спросил я.

Возможность подружиться с ровесником была слишком большим искушением, чтобы ее упустить, и я решил быть гостеприимным.

Он отрицательно покачал головой.

– Рыбачишь? Плаваешь? Катаешься на лодке?

Он только качал головой.

– А чего бы ты хотел делать?

– Вернуться в Дублин.

Драммонд, слышавший наш разговор, пришел в ярость. Он прочел Денису длинную лекцию. Говорил, что Денис должен быть благодарен за возможность провести время за городом в имении джентльмена, а не торчать в грязном, вонючем городе.

– Нед к тебе по-дружески! – сердито воскликнул Драммонд. – Немедленно возьмись за ум и будь с ним вежлив! – (Уголки рта Дениса опустились.) – Будь поразговорчивее и перестань дуться!

Больше всего меня удивило в этой сцене то, что Драммонд стал не похож на себя. Когда он устраивал выволочку мне, то делал это наедине. В редких же случаях, когда я чувствовал себя несчастным, как Денис, Драммонд был по отношению ко мне сама доброта.

– Мы с ним никогда не ладили, – объяснил мне Денис позднее, когда мы сидели на моей кровати и пили портер из кружек для полоскания рта. – Он всегда был мною недоволен, а если я пытался ему угодить, это ничего не меняло.

– Ему очень хотелось, чтобы ты приехал сюда. – Я надеялся поднять ему настроение. – Твой отец с таким нетерпением ждал этого. Видел бы ты, как он расстроился, когда твой брат не приехал.

– Макс не приедет. Ему теперь двадцать, и думаю, когда тебе двадцать, противиться воле отца легко. Мои сестры – те, которые не замужем, – они бы приехали, но мать запретила, сказала, это безнравственно. – Он покраснел. – А еще что и мне нельзя ехать, но я решил, что должен. Хотел ему угодить, но теперь вижу, что можно было не беспокоиться.

– Рад, что ты приехал, – сообщил я ему и предложил сигарету из пачки, которую Драммонд забыл несколько дней назад.

После этого мы стали друзьями, и я вскоре уже учил его ездить верхом, и Денис признал, что с лошадьми интереснее, чем с ослами. Мы поехали в Клонарин, и он представил меня своей родне О’Мэлли. Я радовался, знакомясь с ровесниками, и у нас быстро организовалось то, что американцы называют гэнг – группа близких по духу людей, у которых общие интересы. Не все они были О’Мэлли, в гэнге оказался один О’Коннор, один О’Флаерти, один Костелло, и спустя приблизительно неделю ко мне пришли и несколько Джойсов с предложением дружбы и даров – шкатулки и маленькой лопатки – и попросились в наш гэнг. О’Мэлли тут же сказали «нет», но мое мнение пересилило их неприязнь. О’Мэлли и Джойсы всегда цеплялись за свою нелепую вражду, а я не видел в ней никакого смысла.

Поэтому я позволил Джойсам присоединиться к нам, но потребовал принести самые страшные клятвы. То же я заставил сделать и всех О’Мэлли. Я спрашивал себя, долго ли они будут держать свое слово, но никаких столкновений между ними не возникало. В присутствии родителей им приходилось делать вид, что они ненавидят друг друга, но, когда поблизости не было никого старше восемнадцати, все становились лучшими друзьями.

Над Кашельмарой стояла полуразрушенная хижина, и мы устроили в ней наш штаб. Там мы встречались, отправлялись оттуда охотиться на кроликов или ловить рыбу, а потом возвращались в хижину и готовили добычу. Я приносил портер (Драммонд запретил мне прикасаться к потину до шестнадцатилетия), а одного из парней подрядил покупать сигареты у штукаря. Но штукарь появлялся в долине раз в месяц, так что сигареты были редкостью. Обычно мы выкуривали одну на всех – каждому по затяжке, а когда от сигареты ничего не оставалось, рассаживались вокруг костра и начинали рассказывать истории. Они были обычно из разряда тех, в которых несчастных ирландцев угнетают коварные англичане, а я рассказывал об американском Западе, и им нравилось. Последний бой Джона Кастера очень всем нравился, а еще я выдумывал всякую чепуху о Джесси Джеймсе.

Лето прошло прекрасно. Мне, конечно, приходилось учиться, но Денис составлял мне на занятиях компанию, отчего и там не было скучно. Потом занятия приостановились – мистер Уотсон уехал на ежегодные каникулы в Англию, и мы с Денисом оказались совершенно свободными.

В середине августа мать Дениса написала, что хочет его возвращения домой.

– Денис, ты ведь не хочешь уезжать, правда? – спросил Драммонд, поставив все с ног на голову.

– Если ма просит, как я могу отказаться?

– Ах, так она просит! – воскликнул Драммонд, как всегда злясь. – У нее есть Макс, и Бриджит, и Мэри Кейт. Почему бы тебе не остаться здесь подольше?

– Потому что я не хочу, – отрезал Денис, хотя я и знал, что он хочет.

– Какая чертовская неблагодарность говорить такие слова! – заорал Драммонд.

– Какая может быть неблагодарность в желании вернуться домой?

– Твой дом в этой долине.

– Только когда мама сможет жить, как она хочет, здесь с тобой!

– Ничего такого она не хочет!

Денис испуганно промолчал.

– Какая дерзость! – вскричал Драммонд, все еще пребывая в ярости, но дальше убеждать сына он не стал и, побежденный, вышел из комнаты.

Когда Денис уехал, Драммонд сказал моей матери: «Не понимаю я этого мальчишку». А я подумал: да, именно что не понимаешь. Я очень скучал без Дениса, и тревожило меня то, что, несмотря на все свои сетования, Драммонд тоже тоскует по нему. Все лето я по возможности избегал его, но теперь он искал примирения со мной, и избегать его стало труднее. Я придумывал всякие предлоги, чтобы не встречаться с ним, но иногда у меня не оставалось выбора – нужно было отправляться с ним на прогулку верхом. Я не особо возражал – он старался быть дружелюбным, – но время шло, и мне все больше становилось с ним не по себе. И не только из-за того, что он обманул моего отца. Я все еще негодовал, но тот эпизод уже стал делом прошлого. Мой отец молчал все лето, а тетушка Маделин без всяких комментариев сообщила, что он опять ушел в запой.

– Нед, ты не должен из-за этого переживать, – сказала мама. – Тебе не из-за чего переживать.

Произнося это, она смотрела на Драммонда, и я вдруг понял, почему мне не по себе с ним: потому что мне не по себе с ней. Меня все больше тревожили их отношения. Поначалу я не мог понять, с чего это вдруг, ведь я давно уже смирился с их связью, но смутно понимал, что изменились не они, а я.