Фронтмен - Владимир Ераносян

К странной способности своего закудрявленного мозга в моменты наибольшего напряжения запускать маховик бесполезных разглагольствований я относился со свойственной мне амбивалентностью. Я ненавидел эту характерную особенность своего мышления за абсолютную абстрактность и полную никчемность. Но я любил ее за то, что в этой наспех сваренной каше из сумбурных мыслей и мелькающих образов, на самом донышке казанка покоился верх сосредоточенности. Самозащита организма от лавины стрессов выталкивала ее наверх. Но до поры до времени сосредоточенность давала о себе знать лишь не всегда эстетичным побулькиванием. Однако в определенный момент наступало озарение. На поверхность всплывало поистине гениальное решение. Из дальних закоулков памяти, из непролазных катакомб подсознания выныривал давно забытый персонаж, способный воплотить в жизнь самую, казалось бы, нереальную комбинацию.

Рыжая физиономия Миши Зеленгольца возникла перед глазами непроглядным бельмом, заслоняющим свет. Нет, здесь я погорячился. Сейчас его образ предстал светящейся кляксой в черной бездне. Миша был креативщиком без принципов, продюсером без вкусов, издателем без подписчиков и предпринимателем, учредившим семьдесят бизнесов в разных странах одновременно, и чтобы о них не думать — коротающим ночи в запрещенных покерных клубах. Бизнес не давал ему денег, а катраны забирали последнее, но деньги у этого пройдохи водились, ибо временами он срывал куш благодаря очередному своему креативу.

Главной заслугой Миши была его политическая неангажированность, которая в преддверии выборов в Думу и Президенты сослужила привезенной им из Штатов идее политического флэшмоба[7]неплохую коммерческую службу. Он снова был востребован и попал в долгожданную струю, химический состав которой его мало волновал. Флэшмобберы Миши могли сорвать любую акцию, спровоцировать дебош на любой демонстрации и превратить в фарс любую идею, в зависимости от сценария, которым Миша снабжал костяк своей незарегистрированной структуры в количестве ста пятидесяти активистов за два часа до команды собраться в какой-нибудь точке Москвы. В этом было основное преимущество его команды скучающих адептов, голодающих студентов, безработных маргиналов и даже идейных мажоров — она стала настоящим десантом, группой быстрого реагирования, а при надлежащем финансировании — росла как гидра.

Оппозиционеры всех толков от националистов до демократов прослышали, что по свистку Зеленгольца количество демонстрантов можно удвоить, даже утроить, стали прибегать к услугам Миши за деньги. Однако Миша готов был утроить состав участников любой демонстрации только в том случае, если это не грозило утроенному составу четвертованием. Спустя какое-то время Миша стал перебирать харчами, позволяя себе иногда отказываться. Так он однажды отказался от "Другой России", выступив при этом с интервью самому себе в собственном журнале о том, что считает Каспарова предателем… шахмат. Кого конкретно предал бывший Чемпион мира — белых или черных, Миша не уточнил, однако заявил, что связавшись с троцкистом Лимоновым, Каспаров играет теперь за красных. После подобных высказываний Миша в определенном смысле потерял привлекательность как идейный гуру для своих аполитичных и пацифистски настроенных приверженцев, да и как независимый игрок на рынке электоральных услуг. Знамя политического флэшмоба перехватили проправительственные молодежные формирования «Наши» и "Молодая гвардия". Но ему уже было все равно. Он успел сорвать на политике куш, проиграть его в «Шангриле» до «июльского зеро», чтобы вновь задуматься над жизнью и попытаться изобрести новый креатив.

"Где же, черт возьми, этот телефон!? — занервничал я, когда собрался позвонить Мише. Я был убежден, что если телевидению не интересен я, то охочие до сенсаций репортеры непременно клюнут на толпу флэшмоберов, которые удивят всех своей беспрецедентной акцией в поддержку игорного бизнеса и десятков тысяч молодых людей, которые остались за бортом после закрытия казино. А я в этой толпе буду пострадавшим фронтменом, кем-то вроде мученика, которому подрезали крылья и не оставляют в покое могущественные лоббисты из Федерального собрания. Сперва привлеку внимание к своей персоне, а затем выложу на стол козырную карту — личную заинтересованность Гараева в моем разорении. Без политического пиара мной никто заниматься не будет.

Надо стать публичным, чтобы на равных воевать с Гараевым"… — Я тешил себя иллюзиями, заставляя себя поверить в то, что меня осенило… В этот момент псевдо-эйфории из кожаной папки зазвонил пропавший телефон. Он верещал каким-то незнакомым рингтоном в стиле фанк-одиссеи Джамирокуай.

Надо ж было воткнуть сотовый в папку. Наверное, я впихнул его туда на автомате, когда открывал входную дверь своего жилища. Да, еще вчера мой дом был моей крепостью, а сегодня здесь уже витала какая-то чужая аура с сопутствующей ей аранжировкой.

Я извлек телефон. «Верту» как «верту», только не мой. Этот сотовый был новехонький, без единой царапины. Вывод напросился сам собой — вчера в лимонаде я искупал собственную «трубу». Ну, и дебил же я. Да еще и воришка. Хорошо, хоть не сознательный. Каспер теперь богат — купит себе новый. Ответить или вытащить сим-карту и утопить ее в унитазе?

— Алло… — ответил я из чистого любопытства, ничуть не сомневаясь, что свою собственность разыскивает Каспер.

— Да, здравствуйте, Каспер, Вас беспокоит Ирина — бухгалтер Вадима Аркадьевича. Не могли бы Вы приехать сегодня на полчасика пораньше? Просто у нас корпоративный праздник, всех пораньше отпустят. И еще одна просьба — все-таки возьмите побольше вооруженных охранников — сумма ведь внушительная и вся наличными, как Вы и просили…

Я не перебивал, припоминая отрывочные фразы Каспера во время его последнего разговора по этому телефону, случайным свидетелем которого мне довелось стать прошлой ночью. Осмыслить сказанное я не успел, так как она спросила:

— Что скажете? Получится у Вас приехать в полдень?

— Хорошо, — буркнул я, поинтересовавшись, — Ирина, уточните, пожалуйста, адрес…