Записная книжка Дэша и Лили - Дэвид Левитан

– Поторопись, пока он тут не заистерил. Для него это – большая ответственность.

Я поспешно дописала после слов «Дом Щелкунчика»:

«Принеси куклу Буку. Или не приноси».

24–25 декабря

Бумер наотрез отказался что-либо рассказывать мне.

– Она высокая?

Друг покачал головой.

– Значит, маленькая?

– Нет… Не скажу.

– Симпатичная?

– Не скажу.

– Стремно-престремная?

– Не сказал бы, даже если бы знал, что это значит.

– Светлые волосы падали ей на глаза?

– Нет… Подожди, пытаешься меня одурачить? Ничего тебе не скажу! Вот, держи. Она передала.

Вместе с записной книжкой он отдал мне… куклу?

– Это что, плод сексуальных утех мисс Пигги и безумного барабанщика? – удивился я.

– Мои глаза! – закричал Бумер. – Мои глаза! Как мне теперь это развидеть?!

Я посмотрел на часы.

– Тебе нужно вернуться домой до ужина, – напомнил я другу.

– А твоя мама с Джованни скоро придут?

Я кивнул.

– Рождественские обнимашки! – воскликнул Бумер и тут же заключил меня в объятия, которые никак, кроме рождественских, не назовешь. Знаю, они должны бы были наполнить мое сердце радостью, вот только ничего, связанное с культурой Рождества, не могло этого сделать. Для меня это все – чепуха. И все же я крепко обнял друга в ответ. Сейчас он уйдет, и квартира снова будет в моем распоряжении.

– Увидимся после Рождества? На вечеринке? – спросил Бумер. – Когда она там? Двадцать седьмого?

– Двадцать шестого.

– Нужно записать.

Он схватил со стола у двери ручку и написал у себя на руке: «26».

– А что именно будет двадцать шестого, писать не будешь?

– О нет. Такое я не забуду. Это же вечеринка твоей девушки!

Я не стал его поправлять, но понимал, что позже это все равно придется сделать.

После благополучного ухода Бумера я окунулся в благословенную тишину. Канун Рождества, и мне никуда не нужно идти. Довольный собой, я скинул обувь, затем – штаны и рубашку. И нижнее белье. После чего стал расхаживать по дому в чем мать родила. Чувство было необычным: я немало раз оставался в доме один, но никогда не ходил по нему обнаженным. Было холодновато и между тем прикольно. Я помахал соседям. Съел йогурт. Включил диск мамы с саундтреками к фильму «Мамма Миа» и немного покружил по комнате. Слегка смахнул пыль.

Потом я вспомнил про записную книжку. Казалось неправильным открывать ее голым, поэтому я натянул нижнее белье. Накинул рубашку (не застегивая) и надел штаны.

В конце концов, Лили заслуживает уважения.

Написанное поразило меня до глубины души. Особенно часть, касающаяся Фрэнни. Всегда питал к ней слабость. Как и большинство героев Сэлинджера, она не была бы безумной, если бы с ней не случились безумные вещи. Читателю совершенно не хочется, чтобы она осталась с придурком Лейном. И если Фрэнни все-таки поедет в Йель, то лучше бы она сожгла это место дотла.

Образ Лили в моем сознании наложился на Фрэнни. Вот только Лили не влюбилась бы в Лейна. Она бы влюбилась в… Понятия не имею, в кого бы она влюбилась и был бы ее избранник похож на меня.

«Мы верим не в то, во что надо верить, – написал я той же самой ручкой, которой Бумер писал цифры на своей руке. – И это меня ужасно расстраивает. Не недостаток веры, а вера не в те вещи. Ты хочешь понять значение слова «вера»? Услышать чьи-то объяснения? Но они же вокруг нас. Просто мы чертовски преуспели в том, чтобы неправильно их воспринимать».

Я думал остановиться на этом, но затем продолжил:

«Никто не объяснит тебе этого через молитву. И я тоже не смогу тебе этого объяснить. Не потому, что я невежествен, оптимистичен и избирательно слеп, как известный нам обоим персонаж, а потому, что думаю, что подобное объяснить нельзя. Ты должна понять это сама. Это сродни обучению чтению. Сначала ты учишь буквы. Потом начинаешь складывать их в слова. Ты знаешь, что из букв «к»-«о»-«т» получится слово «кот», а из букв «п»-«е»-«с», – слово «пес». Затем тебе нужно осознать: это не просто абстрактные слова и звуки, и слово «кот» связано с настоящим котом, а «пес» – с настоящим псом. Именно через это осознание и приходит понимание. Мы же большую часть времени в нашей жизни просто озвучиваем понятия. Знаем, как строятся предложения, и знаем, как их произносить. Знаем, как выражать свои мысли. Знаем молитвы и знаем, в каком порядке произносить каждое слово. Но все это лишь набор звуков.

Звучит безнадежно? Не воспринимай это так. Как ребенок осознает связь между словом и тем, что оно означает, так и мы способны найти истину, живущую за нашими словами. Жаль, я не помню то мгновение, когда обнаружил, что буквы складываются в слова, а слова означают настоящие вещи. Это ведь было великим открытием. Мы не могли облечь его в слова, потому как еще слишком мало знали. Наверное, это было потрясающее ощущение – словно ты отворил дверь в ранее неведомое королевство».

Мои руки стали подрагивать. Не ожидал от себя таких размышлений и таких познаний. Они всплыли на поверхность только благодаря записной книжке и тому, что мне есть с кем ими поделиться.

В письме была еще одна часть, которая, правда, чуть меньше взволновала меня, поскольку остальное казалось гораздо важнее: «Мне хочется верить, что в этом мире есть тот единственный, кто существует только для меня. И что я существую для него одного». Эти слова тоже затронули мою душу. Мне хотелось верить в то же самое, и я не стал развенчивать этот миф. Не стал писать Лили, что, по-моему, Платон всех нас одурачил своей идеей родственных душ. Вдруг Лили окажется моей родственной душой?

Слишком глубоко. Слишком рано. Слишком быстро.

Я отложил молескин и стал ходить взад-вперед по квартире. В мире так много проходимцев, бродяг, подхалимов, шпионов – тех, кто ради своей выгоды говорит не то, что думает, тех, чьим словам веры нет. Наверное, именно это сейчас нервирует меня: мы с Лили должны быть обоюдно искренни.

Солгать кому-то в лицо намного сложнее.

Но…

Сказать правду кому-то в лицо также намного сложнее.

Подходящие слова не шли на ум. Казалось, что бы я ни написал, Лили они тоже покажутся неподходящими. Поэтому я переключил свое внимание на другое: адрес, который она мне дала (без понятия, где находится Дайкер-Хайтс), и наводящую жуть куклу, шедшую в паре с записной книжкой. «Принеси куклу Буку», – написала Лили.

– Опишешь мне ее? – спросил я у Буки.

Она ответила мне сердитой миной.

Зазвонил мобильный. Мама спросила, как проходит мой канун Рождества в доме отца. Я сказал, что все замечательно, и поинтересовался, устроили ли они с Джованни традиционный рождественский ужин. Мама, рассмеявшись, ответила, что индейки рядом не сыскалось и она этому ничуть не расстроилась. Люблю ее смех – по-моему, дети редко слышат родительский смех. Я быстренько закончил разговор, чтобы у нее не возникло желания передать трубку Джованни для формальных приветствий и поздравлений. Отец объявится не раньше самого Рождества: он звонит лишь тогда, когда этого действительно требуют обстоятельства.