Башня у моря - Сьюзан Ховач

– Что тебя беспокоит? – спросил Драммонд.

– Порочность моего отца. Его… пьянство. Это… не может передаться по наследству?

Он разразился смехом:

– Все известные мне сыновья пьяниц выросли и дали зарок не пить.

– Тогда почему люди становятся порочными? Я имею в виду – пьяницы.

Он надолго задумался, а потом просто ответил:

– Это как Божий промысел.

– Божий промысел? Порочность моего отца? – Я призвал на помощь все свое мужество. – Вся она?

Он опять задумался, потом твердо сказал:

– Вся.

– Я не понимаю.

– Можно сколько угодно твердить о грехе, зле, порочности, но на самом деле эти слова мало что значат. Это лишь слова. – Драммонд посмотрел вдоль дорожки в направлении дома, и я вдруг понял, что он думает о моей матери. – Это слова для священников и для тех, кто никогда не сталкивался с искушением, которому не мог воспротивиться. Я говорю не в издевку над священниками или над добронравными душами. Мы все, конечно, хотим жить праведной жизнью, а когда она закончится, отправиться на небеса. Но порой случается что-то от тебя не зависящее, и тогда ты словно во власти Господа – ничего не можешь сделать, только подчиниться.

– Понимаю. Вы хотите сказать, это как неизлечимая, но не заразная болезнь. Ты ничего не можешь с ней поделать.

– Некоторые, наверное, могут. А другие – нет, я знаю это очень хорошо.

– Значит, мой отец из тех, кто не может?

– А ты как думаешь? Ты способен представить себе мужчину, который отвернулся бы от твоей матери, если бы на то не была воля Господня и он не мог бы ей противиться? Господи Исусе, да только Божьим промыслом такое и можно объяснить.

– Тогда, значит, мой отец и не был виноват. – С моих плеч словно свалилась неимоверная тяжесть. – Он не хотел быть порочным. Но Божья воля не оставила ему выбора.

– Верно.

– Мистер Драммонд, вот Божья воля… когда человек понимает, что он в ее власти? То есть она поражает человека внезапно… как молния? – уточнил я, подобрав для сравнения наиболее известный Божий промысел.

Последовала пауза. Он опять закурил и задумался над моим вопросом. Мне это в нем нравилось.

– Мой отец, например, – уточнил я. – Он в молодости был такой же, как и все остальные?

– Я мало знал твоего отца, – признался наконец Драммонд, – но, судя по словам твоей матери, это было в нем с самого начала, хотя он понял это только гораздо позднее.

– Почему? Это так трудно определить? Ведь наверняка как-то можно… есть какие-то симптомы…

Драммонд посмотрел на меня своими очень темными глазами, в уголках которых собирались морщинки, когда он улыбался.

– Нед, тебе не о чем беспокоиться, – сказал он совсем как в те времена, когда говорил: «Я увезу вас домой в Кашельмару». И мне не приходило в голову усомниться в его словах.

Я неловко проглотил комок в горле:

– Я, конечно, о себе не беспокоился, но… я не понимаю, почему мой отец не догадывался, что он другой.

– Может, и догадывался. Но это не имеет значения. Имеет значение только то, что какое-то время он не хотел быть другим. Поэтому и женился. Он стремился стать как все.

– Но ему не следовало жениться. Это было неправильно с его стороны.

– Это была ошибка. И твоя мать тоже ошиблась, когда вышла за него. Черт побери, мы все совершаем ошибки! Только святые на небесах не ошибаются.

Я помолчал немного, потом пробормотал:

– Будь у меня выбор, я бы никогда не женился, никогда бы не пошел на риск жениться не на той. Но думаю, мне придется когда-нибудь жениться, чтобы у Кашельмары был наследник.

– Это разумно, – согласился он. – Он будет для тебя таким утешением в старости.

– Я надеюсь, это не слишком трудно – произвести на свет наследника.

– Легче в жизни ничего нет. Какая-нибудь хорошенькая девушка сделает за тебя всю работу, а потом все будут тебе говорить, какой ты молодец.

– Похоже, это и в самом деле легко.

– Если бы это было трудно, неужели ты думаешь, священники тратили бы столько сил, чтобы привести людей к алтарю, прежде чем бедные грешники подвергнут опасности свои бессмертные души?

– Я, естественно, не поддамся на такого рода искушения, пока не женюсь. И вообще, не могу представить себе девочку, которая стоила бы такой суеты.

– А как насчет Керри Галахер?

– Ну, это совсем иное, – объяснил я. – Керри – мой друг. Дайте мне, пожалуйста, еще затянуться.

Он дал мне затянуться еще раз, и я тут же задал ему вопрос о плотских делах, задал с такой легкостью, будто мы говорили о погоде. Вопросы проталкивались один за другим, как стадо овец, ломящихся беспорядочно через открытую калитку, а Драммонд направлял их со сноровкой пастуха с длинным посохом.

Наконец я сумел проговорить:

– Я чувствую себя гораздо лучше.

– Тогда давай пойдем в дом, пока дождь не начался? – предложил он.

Я поднялся, и в этот момент первые капли дождя пробились сквозь листву.

На полпути к дому я вдруг вспомнил о моих дядях:

– Вы можете попросить маму, чтобы она сказала моим дядям, что я никуда не поеду?

– Непременно, а если она откажется – но она не откажется, – я побеседую с ними сам.

– Пока я здесь, со мной все будет в порядке, – осторожно объяснил я, добавляя еще аргументов. – Но ехать в Англию и видеть отца не хочу. Я теперь лучше его понимаю, и мне очень жаль, что с ним так случилось, но я бы предпочел не встречаться с ним. Ведь никто не заставит меня?

– Никто на свете, – пообещал Драммонд, забыв о моей тетке Маделин, и мы прошли последние футы до дома бок о бок.

1

– Твой долг – посетить отца, – заявила тетя Маделин. – Он хотел повидать тебя, и теперь, когда ему стало лучше, у тебя нет причин избегать его.

Прошло некоторое время. Стоял январь 1888 года, шесть месяцев после нашего возвращения в Кашельмару, и мы наконец обосновались дома. Дядей я не видел с октября, когда они опять пытались уговорить меня поехать в школу, но мама отказалась принимать их предложение, и в конечном счете мне пригласили нового учителя. Звали его мистер Уотсон. Он был пожилой, суетливый и заставлял меня много работать, но я делал все, чтобы он оставался доволен, так как боялся, что в противном случае они опять начнут настаивать на отправке в школу.

Моя мать тем временем добилась развода и полной опеки над всеми детьми. По закону она не могла получить развод только на основании жестокого обращения, что было бы самым мягким, самым сдержанным описанием поступков отца, а потому ей пришлось в полной мере раскрыть его неестественное поведение. Хотя мои дяди убедили отца не подавать встречного иска на основании супружеской измены, скандал случился очень громкий. Не сомневаюсь, что моя мать, которой, в отличие от отца, пришлось присутствовать на процессе, перенесла немыслимые страдания. Однако отголоски этого скандала почти не дошли до Кашельмары. Моя мать даже заметила Драммонду, что она впервые в жизни порадовалась удаленности Кашельмары. Доставку газет на три недели приостановили, троих слуг уволили без предупреждения за распространение слухов, а использование слова «развод» запретили на все времена.