Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

Звезды висели над головою. Притихли деревья. С погоста спу­скалась разноцветная лента людей. Словно из расплавленного металла, текли и сверкали и переливались ризы попов. Сияло на золоте крестов красное зарево от сотен свечей. И над всем этим густо плыл бас дьякона:

— «Воскресение Твое, Христе Спасе, Ангели поют на небесех, и нас на земли сподоби чистым сердцем тебя славити».

Под звездами между снежных берез, ставших теперь оранже­выми снизу, плыло, огибая церковь, шествие: словно кто-то мед­ленно рассыпал красный мерцающий жар.

Алесь опять увидел девушку в синей с золотом шали. Она слов­но стремилась к огням, как синий и золотой грустный махаон. И вдруг у него отлегло от сердца: не могло произойти ничего худого, пока на земле существовала надежда.

— Раубичи, — голос Мстислава упал.

И сразу упало сердце Алеся. Он увидел.

...Пан Ярош с Эвелиной, Франсом, Стасем и Юльяном Раткевичем шли впереди. Сильная рука Яроша сжимала свечу, мрачные глаза смотрели поверх голов; он, очевидно, думал о другом. И такой он был сильный среди этой толпы, и так ложились на его лицо и лица соседей, на блестящий железный браслет мягкий свет и мрак, что Алесь внезапно содрогнулся от умиления им и всей этой семьей. Все люди были люди, и не было причины их ненавидеть. На этой земле, в этом сияющем шествии, между этих деревьев, в верхушках которых порой кряхтели грачи, и под этими свежими, высокими, насквозь, кажется, проникающими, добрыми звезда­ми — они были люди. Как девушка в шали, как слезливая баба в повойнике, как нищая, похожая на комок тряпья, и как знатоки. И как Когуты, и он сам, и тот парень, который от неутешного горя побивался головой о землю.

Приближалась Майка. Свеча в тонкой, невесомой руке слегка наклонена — оплывает желтоватый воск. Глаза, как у отца, смо­трят поверх голов, то ли на белые, как ее руки, ветви берез, то ли на огоньки звезд.

Маленький рот сейчас совсем не горделив, а добр и ласков.

«Майка. Майка. Майка».

Минуют. Сейчас остановить неудобно. Рядом с нею Стах. (Алесь не знал, что Стах обрадовался бы.) Переливается тронутое там-сям серебром кашемировое платье.

— Шествие жен-мироносиц, — буркнул тихо Кондрат.

И, забывшись, поддержал богохульство непоправимый Мстис­лав. Сложил бондочкой губы и промолвил тоном старой ханжи-девки:

— Лидуша надела порфирное платье и пошла в церковь... Ме­ланхолия!

И, встретив глаза Алеся, внезапно осекся:

— О... прости, милый!

Андрей сильно схватил Кондрата за плечо и повел немного дальше.

— Балдавешка. — Синие глаза Андрея сузились. — Глупое село. Ты что, не видишь?

Они остановились поодаль. Кондрат под взглядом брата опу­стил голову.

— Вижу, — неожиданно серьезно, с горечью согласился он. — Не нравится мне это. Влюбился, как черт в сухую грушу.

— Не твое дело, — тихо произнес Андрей.

И вдруг Кондрат ударил ногою березовый ствол.

— Черт. Ну, будет она еще издеваться — сожгу Раубичи... Кор­чака найду, и вместе сожжем.

— Тьфу, — возмутился Андрей, — глуп ты, как баран.

— А что?

— Если бы все хаты девушкам жгли, когда они издеваются... Это ведь страшно подумать, что было бы... По всей земле пепел с ветром гулял бы.

Взял брата за плечи.

— Слушай, братец, ты почему к Галинке Кохно за весь вечер так и не подходил?

— А что же? — смутился Кондрат.

— Я ведь вижу. — Глаза Андрея грустно и любовно смотрел на Кондрата. — Ты ее жалеешь.

— А ты не жалеешь?

— Ну и я, — признался Андрей.

— Вот и иди. Она там стоит, напротив притвора...

Братья стояли молча. Потом Андрей произнес тихо:

— Выходит, несчастье у нас, братец?

— Выходит, так. Ты ее очень?..

— А ты?..

— И я, — ответил Андрей. — Ты ее жалей, братец.

— Почему это я? Ты ее перевозил. Ты познакомился.

— Я чуть-чуть старше, — грустно улыбнулся Андрей. — Всегда уступал.

— Да она ведь тебе больше подходит, — почти в отчаянии объ­яснил Кондрат. — Тихая, как ты, певучая, трудолюбивая.

— А оно похожие редко друг к другу липнут. Надо, если она скромная, то он веселый, если он черный, то она рыжая. Чего уж там?

— Шуточки, — не соглашался Кондрат. — Брось, мне в ее глаза даже смотреть страшновато.

— Привыкнешь.

Кондрат вскипел:

— Ничем ты не лучше своего Алеся. Такой же осел — ремен­ные уши. Слушай ты... это я тебе последнее слово говорю: отсту­пишься — брошу и я. Пускай за Ципрука-дурня идет... Вот.

Андрей гладил веточку сирени.

— Ладно, — сказал он наконец. — Мы с тобой братья. Близнецы.

— Вот. Не хватало еще, чтобы мы с тобою за девку дрались, не хватало.

— Мы с тобой никогда не дрались.

— И не будем, — с внезапным горячим чувством подтвердил Кондрат. — У нас с тобою все было одно: на пастбище одна коп­тилка, на ночлеге один кожух.

— Тогда давай так, — предложил Андрей. — Вместе. Вместе бу­дем говорить. Плясать на вечерках по очереди... Кто ей придется по вкусу, то другой не обижается. Сразу, как увидит — отходит. А на свадьбе будет шафер.

— А на крестинах, — уже улыбался Кондрат, — кум. И отступ­ное на всю жизнь вот какое...

— Ну?

— Если несчастливый напьется, то счастливый его на собствен­ных руках на сено заносит.

— Это кто «счастливый»?

— Черт. Про это я и не подумал. Вправду, кто счастлив? Может женившийся такую цацу себе приобретет, что всю жизнь неже­натому завидовать будет.

— Вряд ли, — засомневался Андрей, — ресницы у нее какие: тень на всю щеку.

— И собою твердая.

Братья заулыбались.

— То вместе? — спросил Кондрат.

— Вместе.

— И идем к ней... Вместе.

...Шествие тем временем третий раз обходило церковь. Жел­тели бесконечные огоньки, лились парча и буркатель, звенели голоса.

Вот идет пан Ярош. Идут другие. Но зачем смотреть на них, если вот плывет за ними белый ангел... Белый ангел с такой неопределившейся, противоречивой душою... Часто ненавистной и все равно влюбленной. Немного отстала от всех. Идет. Пепельные, с неуловимым золотистым оттенком волосы. Под матовой кожей на щеках глубинный прозрачный румянец. Добрый рот и глаза, которые смотрят на березы, на шапки грачиных гнезд, на теплые льдинки звезд.

Мстислав заставил Алеся отступить с тропы, а сам сделал шаг вперед.

— Михалина,