Война. Истерли Холл - Маргарет Грэм

Она расспросила его о Марте, чувствуя его дыхание на своих руках, когда он говорил, держа их у лица:

– Я не могу поверить, что его больше нет и я никогда не услышу его мычание, которое постоянно сводило меня с ума, или как он говорит, как тогда, когда мы были в самом центре заварушки в Монсе: «прямо дом вдали от дома, приятель». Он имел в виду, прямо как в шахте – опасность подстерегает на каждом шагу. Глупый пройдоха, видимо, выронил свою кроличью лапку, вот почему его настиг снаряд. Они так и не нашли его. Он лишился головы – так сказал Берни, – но его тела не было, когда они пошли собирать останки, только чертово месиво из воронок от снарядов и отдельных кусков.

Он остановился на минуту.

– У нас не было возможности обсудить это как следует, до этого момента. Грейс, ради всего святого, скажи мне, почему ты отказалась от меня?

Она поцеловала его руки.

– Потому что мне не повезло иметь голову на плечах от рождения. Но теперь, если я скажу тебе, что приду в любой момент, когда ты будешь во мне нуждаться, я говорю это от глубины своей сильно потрепанной и глупой души. Я буду любить тебя до конца своих дней, мой дорогой Джек Форбс.

– И я тебя.

Ее кофе опять остыл, его пиво осталось нетронутым. Они просто сидели, взявшись за руки, обращая внимание на то, что кто-то входит и выходит, но не придавая этому никакого значения, пока часы на площади не пропели свою звонкую трель и Грейс резко отняла свои руки.

– Это верно, что твои руки теперь не такие нежные, красавица. И это к лучшему.

– О, Джек, я оттирала полы до такой чистоты, что они бы получили одобрение даже у Эви и уж конечно заткнули бы за пояс любые потуги Вер. Я помогала на операциях – можешь себе представить, – настолько нужен был кто-то, хоть кто-то, кто имел хотя бы малейшее представление, что нужно делать. – Она взглянула на свой кофе, выпила его холодным, но вкуса не почувствовала.

Джек опустошил свой бокал с пивом.

– Что же, я вполне могу себе это представить.

Он оставил деньги и чаевые на столе. Они вышли вместе и пошли к площади, держась за руки так, будто никогда в жизни их не размыкали. Когда они дошли до площади, она указала налево, он направо.

– Пора, – сказал он, поправляя фуражку. Вокруг них сворачивался рынок. Проехала тележка с пустыми деревянными ящиками и парой турнепсов. Колесо наехало на колдобину, водитель выругался, старая кобыла заржала, и турнепс упал на землю, чтобы быть утащенным пробегавшим мимо парнишкой.

– Браво, – прошептала Грейс.

Кто-то из добровольческого корпуса направлялся к кафе. Два офицера проехали мимо на лошадях бог знает куда, но она догадывалась, что на фронт, может быть, даже на новый фронт, потому что госпиталь освобождал палаты: отправлял в Блайти раненых, достаточно тяжелых, чтобы их можно было лечить дома, прямо по железной дороге в порт, а ходячих больных, которых уже подлатали, – в их части, чтобы они освобождали койки. Доставляли новые кровати, и санитары, проклиная все на свете, устанавливали их под тентами. Накапливались бинты, горы и горы пачек. Прибывал новый контингент санитаров, медсестер и немного добровольцев. Боже, скоро и на них обрушится все безобразие этой войны, потому что те, кто сидит в тылу, снова разработали какую-то безумную схему, с помощью которой они смогут осуществить прорыв. В своих мечтах, может быть.

Она почувствовала, что он высвобождает свою ладонь, но потом его рука обвилась вокруг нее и он ее поцеловал – наконец-то они поцеловались, и чувство было такое, будто ничего больше не существовало.

– Я люблю тебя, и это потрясающе, что ты до сих пор пахнешь лавандой, даже здесь, среди всего этого. И еще потрясающе, что я могу почувствовать этот запах сейчас, – вздохнул Джек.

Она сказала негромко:

– Это все глубокий тыл и свежий воздух, дорогой Джек. – Она плакала, хотя обещала себе, что не будет, и сама не понимала смысл слов, которые произносила, когда он отстранился, а она удержала его, всего лишь еще на несколько секунд, и прошептала: – Будь осторожен, будь удачлив. Живи. Я знаю, что не для меня. Но живи и знай, что ты любим.

Он прижал ее снова и запрокинул ее голову, держа за подбородок и неистово целуя. Его дыхание отдавало пивом.

– Если я буду жить, то для тебя, Грейс, черт тебя дери, Мэнтон. Я всегда любил тебя, и всегда буду, и проклинаю тебя за то, что ты отпустила меня тогда, и себя – за то, что позволил тебе это.

От его следующего поцелуя, казалось, у нее останутся синяки на губах, и она была рада этому, и он сказал, не отрывая своих губ от ее:

– Я найду тебя, когда этот ублюдочный бардак закончится. Как-нибудь я все устрою. Мне этого недостаточно. Этого никогда не будет достаточно, но дома меня ждет мой паренек, мой Тим. О, Господи Боже…

Теперь плакал уже он, и Грейс понимала, что она должна изобразить что-то наподобие смелости, но была не уверена, что ее на это хватит. Она освободилась из его объятий, вытерла его лицо своими руками и заставила его посмотреть на нее:

– Джек, у тебя есть ребенок, и его мать – твоя жена, а война может привнести большие перемены в характер Милли. Мы оба понимаем, что чувствуем, и это лучше всего, что мне казалось возможным. Этого хватит на всю жизнь. Правда хватит, Джек Форбс. Занимайся своей войной, сосредоточься на ней и возвращайся назад к семье. Знай, что я буду любить тебя каждый день до конца времен, просто позови, если я понадоблюсь тебе. Но я никогда не встану между тобой и тем, что до́лжно.

Он промолчал. Просто убрал ее руки со своих плеч, повернулся и быстро пошел прочь, а потом побежал, почти наперерез мчавшейся повозке.

– Осторожно! – крикнул возница, Джек остановился, помахал и засмеялся лающим смехом.

– Хорошая бы была эпитафия. «Был раздавлен повозкой». Сама будь осторожна и удачлива и вспоминай, как мама говорила: все будет хорошо – каждый раз, черт ее побери. Я буду давать тебе знать, что я цел, после каждого наступления. Я хочу быть уверен, что ты знаешь об этом.

Затем он побежал дальше.

Она смотрела на него, пока он не исчез среди повозок, грузовиков, прилавков, ружейных дул и еще чего-то, и еще. Сумерки быстро сгущались. Она зашагала обратно к полевому госпиталю, мимо полуразрушенных домов с поломанными черепичными крышами и собак, которые выскакивали из-за углов, гоняя кошек. Ее смена начиналась в восемь часов. Она засунула руки глубоко в карманы своего пальто, разрываясь между чувством тоски и странного спокойствия. Она была любима. Она любила. О чем еще можно просить, когда твоя жизнь болтается на волоске посреди чего-то, что должно было закончиться три месяца назад, если бы газетам можно было верить?

По пути она встретила Энджелу Фезерс, которая вышла на дорогу перед ней, с высоко поднятым воротником замызганного пальто. Она была добровольцем из Халла. Грейс взяла ее под руку:

– Это когда-нибудь кончится, Энджи?