Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

Жестокий прикус рта Ивана изменился улыбкой: на одном кра­ешке губ.

— Ладно, — сказал тучный Иван и закругленным движением разлил по рюмкам крупник. — Карты на стол.

Тодор кисловато усмехнулся и достал из пузатого бюро лист бумаги.

— У нас есть племянница, — густо объяснил Иван. — Сирота. Круглая. Мы опекуны. В этом году она достигла совершеннолетия.

Алесь увидел развернутый лист нотариально заверенной копии завещания, прочел фамилию совершеннолетней: «Сабина, дочь Антона из рода Маричей, дворянка, восемнадцати лет». Увидел сумму: что-то около ста тысяч без процентов.

— Ясно, — отметил Алесь. — Что зависит от меня?

— Мы хотим арендовать у пана Юрия ту большую пустошь, около нас. Деньги наличными, пускай не беспокоится, грех оби­жать бедную сироту.

— Но?..

— Но и нам уже достаточно надоело опекать. Ей пора хозяй­ствовать самой. Мы купили те клинья, возле пустоши. У Брониборского. Учтите, за свои деньги.

— Знаю, — признался Алесь. — Земля плохая. Дешевая.

Братья переглянулись. Орешек оказался более твердым, чем надеялись.

— Полагаю, пустошь необходима вам под какую-то застройку.

— Винокурня, — сказал кислый Тодор.

— И земля вам необходима как гарантийный фонд. Под рожь и картофель. Пока винокурня не приобретет постоянных, всегдаш­них поставщиков сырья?

— Да, немного смущенно подтвердил Тодор.

Алесь думал. Братья с некоторой растерянностью смотрели на него.

— Земля эта пустует, — решил наконец Алесь. — Я думаю, что привезу отцу выгодную сделку. О сумме аренды и сроке ее соста­вите соглашение с паном Юрием.

Братья вздохнули с облегчением.

Но радоваться было рановато. Алесь вдруг заявил:

— Как будущий хозяин, я со своей стороны добьюсь у отца, чтобы в договор внесли только один пункт.

— Какой? — спросил настороженный Тодор.

— Скажем, вся пустошь в аренду на десять лет.

— Достаточно, — согласился Иван.

— Но две десятины, возле самых клиньев Брониборского, идут в аренду без срока и за самую минимальную плату. Зато на этой площади размещаются все хранилища сырья для винокурни.

Братья посмотрели друг на друга: а нет ли западни.

— А зачем такое? — спросил Иван. — Это для того, чтобы в любой момент расторгнуть аренду?

— Нет, — ответил Алесь. — Аренда расторгается лишь в одном, заранее оговоренном пункте... простите, при нарушении его.

— Какое условие? — мрачно спросил Иван.

— Продукция винокурни не идет на потребление окрестностей.

— Да мы ведь и думали... — пробасил Иван.

Но Тодор прервал его:

— Погоди, Иван. Почему?

По лицу Алеся ни о чем нельзя было догадаться.

— Во-первых, потому, что спиртовая торговля, скажем, с Ри­гой, значительно выгоднее для вас, — пояснял Алесь. — Сразу есть возможность поставить дело на широкую ногу... Не кустарная перегонка, не цедилка для корчем, а предприятие, дело... Вы обе­спечите вашу родственницу значительно лучше.

— А если мы не согласимся? — спросил Иван.

— Поищите в другом месте, — незыблемо ответил Алесь. — Только от Могилева и чуть не до Гомеля самая плодородная на все Приднепровье земля. И соответственно самая дорогая. Я же, со своей стороны, обещаю вам, что добьюсь дешевой аренды.

Таркайла Иван смотрел на него пытливо.

— Пускай Рига. Мы и сами так думали. Выгоднее. Да... Но за­чем это тебе? — спросил Иван.

Возле рта парня подсохли жестковатые мускулы.

— Я не хочу, чтобы ваша винокурня уничтожала достояние на­ших людей, — наконец ответил Алесь. — Не хочу, чтобы она обо­гащала одних корчмарей.

— Ну, — недоумевал Иван.

— Сами знаете, как даже мелкий чиновник после работы идет за пять верст от города, чтобы выпить в корчме возле частной ви­нокурни рюмку и вернуться обедать. Ведь горелка дешевле. Так что говорить о крестьянине.

— Тебе что в этом, князь? — спросил Иван.

— А то.

— А немцы будут пить? — спросил Иван.

— Пускай пьют. Эти не сопьются.

— Что они, лучше нас? — поинтересовался Иван.

— Не лучше. Свободнее. У них есть понимание, что такое част­ная собственность. А там, где такое понимание есть, — там люди не сопьются.

— А там, где нет?

— Там нет достоинства. Там леность, пьянство, безучастность ко всему и наконец свинство, и рабство, и унижение. Ведь вокруг не хозяева, не граждане, а холопы.

Удивленные ходом его мысли, они смотрели на него все еще недоуменно и настороженно.

— Слушай, князь, — наконец произнес Иван. — Я тебе все еще не верю. Не могу поверить. И знаешь почему?

— Ну?

— Мне все кажется: западню ты нам какую-то затеваешь. Ведь какая ж тебе тогда выгода землю нам давать в аренду?

— Выгода? — спросил Алесь. — А вот и выгода. Кому на эту винокурню ближе всех будет идти? Моим. Это промышленность. Занятие для рук и хлеб. И еще... купленные остатки хлеба... И по­том, жом вы, определенно, в Ригу не повезете, на чужое луко­морье. Ко мне же придете, к нашим же мужикам... Значит, это сытый скот. Значит, это навоз и мужицкий урожай достойный... Полагаю, хватит?

— Ты, князь, порой в шахматы не играешь? — спросил Иван.

— Даже не люблю.

— А напрасно.

Иван долго думал. Потом хлопнул ладонью по столу.

— По рукам! — бросил он. — Передавай пану Юрию... Одно не знаю, до какого времени ты таким будешь.

Молчали.

— Ну-ка крупничка! — предложил Иван. — Пейте, князь. Предки пили — сто лет жили. Острый, сладкий без слащавости этой, прозрачный. Слезы божьи!

Выпили.

— Тогда посмотри, князь. Посмотри на сироту, которую осчастливишь, твердый хлеб дашь.

Он вышел, крикнул что-то Петру, возвратился, сел и налил рюмки.

Крупник вправду был изумительным. Алесь пил очень мало, но ощущал, какой он душистый и действительно мягкий. И ощуща­лись в нем все пряности — от корицы и до мускатного ореха, но не порознь и поэтому неприятно, а слитно и в каком-то новом качестве. И еще привкус каких-то неизвестных, приятно-горько­ватых трав и кореньев. Словно вся волшебная, таинственная суть белорусской пущи, ее колдовской запах присутствовали здесь. Как будто она и далекие восточные острова отдали все свои силы и слились тут, в стоявшей перед Алесем на столе маленькой рюм­ке с прозрачной розовато-желтой жидкостью.

— Что, может, оправдать пьяницу? — спросил Иван.

Алесь прихлебывал, ощущая, что гортань и язык почти изне­могают от наслаждения, и ждал. Он приблизительно знал, кто должен выйти. Бледненькая институтка, больная