Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

стороны вижу вашу великую правду. И мой дед прорубил — и я с той стороны вижу правду людей, в чем-то изувеченных властью. Этим трудно. Им надо быть добрыми наперекор своему положению.

Кто-то подкинул под бадняк большую охапку веток. Пламя потускнело.

— Удивляешься моему поступку с Корчаком, — продолжал Алесь. — Конечно, на моем месте почти каждый властям донес бы. Как же, опасный разбойник по дорогам ходит... А я не донес. Во-первых, тот, кто хоть раз донес, тот не имеет права землю топтать, на того все люди плевать должны. Во-вторых, не моя эта власть.

Пламя постепенно пожирало хворост, поднимаясь выше и выше.

— В-третьих, не Корчака тут вина. Загнали, затравили челове­ка. Ты не видел, а я своими глазами видел, как Кроер его убивал. Но не Кроер его добил, даже не палач на суходольской площади. Добила его ваша, мужики, неправда.

— Городи еще...

— А то нет? Что, не свалили пивощинцы на Корчака все про­ступки? Свалили. Ну ладно, получилось так. Так имейте же со­весть. Обеспечьте жену с маленькими детьми. А пивощинский сход, вместо того чтобы сделать такое, словно обрадовался, что вдова одна не сумеет землю обработать, взял да обрезал ей тот загон несчастный наполовину. Куска той земли вашим скупердя­ям, серым князьям, не хватило. Не нажрались. Что, неправду я говорю?

Кондрат опустил глаза.

— Я знаю, от нищеты такая жадность. Но за счет братней кро­ви и слез не обогатишься. Его землей мизерной — не налижешься. Значит, есть и на вашей великой правде своя грязь. Баба с детка­ми нищенствовать пошла, потому что и того не могла обработать. Черт знает где бродит, голодная, холодная. Детки ногами грязь месят, дождь по ним цимбалит. Может, и душу где-то богу отдали. А народ ведь хороший. То что ж это с вами сделали враги, а?

Ну а если бы по твоей правде?

— По моей правде я бы ей всю землю оставил, да бобыля ка­кого-нибудь горемычного дал. И человек бы жил, и она. Бобылю тому отписал бы какую-то часть земли, на тот случай, если Кор­чак вернется. А не вернется — они бы вступили в брак. Был бы на земле хозяин, женщине — муж, детям — отец... Ну вот, это в-третьих. И потом Кроер...

Ревущий огонь взвился выше крыш. Кожу стягивало от жары. Алесь закатал рукав и сильно потер запястье. На нем выступил едва заметный шрам.

— Первый раз в жизни меня ударили. Я таких вещей не за­бываю. Пускай себе Корчак ходит. Его обидели, не он. Настоя­щим людям это только на руку. Пускай знают: не у всех еще душа сгнила.

Разговор остановил визг девчат. В круг вошел босоногий, с го­лой грудью и в длинном белом тулупе бог холода, Зюзя. Льняные усы закинуты за плечи, льняная грива волос падает ниже лопаток. Зюзя угрожающе рычал, грозился на людей пальцем, плевал на огонь, босыми ногами взвевал в воздухе снег, словно хотел сделать метель. Глаза Зюзи смеялись. Это был переодетый озерищенский пастух Данька. Чтобы ноги не ощущали холода, хватил три чет­вертинки водки. Играться уж так играться. Всем ведь известно, что Зюзя босой. От водки Даньке было весело.

— Заморожу, — рычал он. — Как медведь, навалюсь.

За ним волосатая стража несла соломенное чучело Коляды. Ко­ляда повернулась спиной к бадняку, смотрела во мрак плоскими нарисованными глазами. Парни и девчата бросались на стражу, чтобы повернуть Коляду лицом к огню, и летели в снег, отбро­шенные ею. Ревел над суматохой и свалкой сбор деревенских му­зыкантов. Гудели две скрипки, певуче ухал бас, медведем ревела дуда, нежно сопела жалейка, звонко ударяли цимбалы, и выше всего другого взлетал, заливался и вздыхал бубен. В Озерище был лучший сбор музыкантов. И музыка взлетала выше хат, казалось, прямо под самые звезды.

Данька притопывал ногами по снегу, хватал визжащих девчат, целовал и запихивал за воротник каждой горсть снега.

— Подходи, из каждого снежного болвана сделаю. Из каждой хаты — волчью яму.

Но тут молодежь сыпанула на стражу, смела ее, вырвала Коля­ду из рук и повернула-таки ее лицом к яркому пламени. А девчата бросились к Даньке и опрокинули его в снег, начали щекотать.

— А девочки, а таечки! — медвежьим голосом ревел Данька, задирая красные пяты. — Ей-богу, не буду. Пускай уж весна, пу­скай... Ой, пустите... Ой, пустите, а то...

Парни отбили его, понесли вместе с Колядой в хату. Даньку — поить водкой, Коляду — спрятать, чтобы потом, в Масленицу, когда зима не только повернется к солнцу, но и отступит, сжечь ее на том же месте.

...Мстислав улыбался воспоминанию, думал. Не обращал вни­мания на то, о чем разговаривают Анеля Мнишек и Янка.

— Клейна меня усыновила. Теперь я брат Ядвиньки и всем кажется, ровня. А меня сосет. То счастлив, а то вспоминаю, что черный как сажа, и — ну хоть ты плачь.

— Конечно, — мягким голоском говорила Анеля. — На родине тебе легче было бы, там все такие. Но что ж поделаешь, если уж сюда попал? Ты ведь даже сам не знаешь, где твоя родина.

— Тут, — сказал арап. — Мне уже там все было бы чужим. Я и языка своего не помню. Несколько слов, может. Тут мой и язык и моя земля.

— А ты ничуть не побелел с того времени? — поинтересова­лась она.

— Нет. Это уж — навсегда. Такая въедливая штука.

— Ну и брось, — утешала Анеля. — Ну и что, что черный? Ты ведь добрый. Ты теперь дворянин. И дети такими будут.

Она умела успокоить и утешить. От матери-белоруски была в ней женственность и особая мягкость. И еще было в ней то хоро­шее польское кокетство, какое так умеет возвысить собеседника в собственных глазах. Возвысить простым — и непростым — при­знанием его достоинств.

— Ты хороший... Любишь Реку. Значит, свой. Вон Ходанский. Белый, а глаза бы на него не смотрели.

— А девичье общество?

— Да ты ведь красивый. По-одумаешь! Бесцветные, по-моему, хуже. О рыжих я уж и не говорю. А они веселые и в ус не дуют. И ты будь веселым.

Мчались кони. Низко над землею светил Сириус.

...В санях тихо беседовали Грима и Ядвинька Клейна.

— И Янке будет счастье, — растерянно говорила девушка. — Одна я, словно настоящим клеймом меченная. Даже фамилия про­роческая. Где уж тут хорошего ожидать.

Грима, от большой жалости, сопел.

— Брось.