Как править миром - Тибор Фишер

Она осталась с нами, когда мы потеряли дом. Не из верности добрым хозяевам, а по той простой причине, что ей больше некуда было податься. Юи обожает Люка, в этом смысле она образцовая au pair[1], а поскольку она плоская, как доска, и вообще напоминает чудом выжившую узницу Освенцима, ее присутствие в доме не представляет угрозы семейному благополучию. Однако Юи не говорит ни на каком языке, и это, конечно, огромный минус.

Ее родители были японцами, но детство она провела в Бразилии, потом какое-то время жила в Испании, Иордании, Южной Корее, Германии, а затем переехала в Лондон. Из верных источников я знаю, что она говорит по-японски на уровне двухлетнего ребенка, и это, возможно, ее сильнейший язык.

Юи пишет картины. Изображает свое влагалище на огромных холстах. Однажды мы с ней застряли в пробке, и за час ей почти удалось объяснять мне, в чем смысл. Я отнюдь не знаток изобразительного искусства, но даже мне ясно, что у нее нет способностей к живописи и рисунку. Одно время я думал свести ее с Милли, однако Милли считает, что живопись безнадежно устарела еще в позапрошлом веке, да и в Юи есть что-то такое, что буквально притягивает невезение, она просто ходячее несчастье.

Да, бывало, что мне не везло. Но иногда и везло. Эллен. Без жены я бы пропал. В один прекрасный субботний день я выходил из метро на станции «Виктория» и увидел на лестнице хорошенькую блондинку, пытавшуюся тащить по ступенькам тяжелый чемодан. Я был молод и рьян, я буквально взлетел вверх по лестнице с ее чемоданом. Я чуть не крутил его над головой, распевая йодлем, хотя примерно на середине пути мне пришло в голову, что надо бы чуть притормозить и придумать какую-нибудь остроумную фразу для начала знакомства. Я ничего не придумал. Я был сражен ее красотой.

– Спасибо. Может, вам стоит спросить у меня номер телефона? – Вот что сказала Эллен.

С ужасом думаю, что, окажись я на лестнице минутой раньше или минутой позже, не встретил бы будущую жену. Таких, как она, больше нет. Во всяком случае, я не встречал. Эта женщина знает меня, как облупленного, и все равно любит. Без нее я бы умер.

Это лучшее, что со мной произошло за всю жизнь. И оно совершенно никак от меня не зависело. Оно просто случилось. Словно птичка свернула тебе на голову. Небольшая поправка: словно бабочка села к тебе на рукав.

На втором свидании с Эллен я сказал себе: «Эта женщина станет моей женой». Потом я приметил весьма привлекательную брюнетку на другом конце бара и подумал: «Знаете что? Я мог бы выебать эту брюнетку, поставив раком на столе, а потом все равно бы женился на Эллен». Что позволено человеку? Что он сам себе позволяет?

Надо добавить, что на нашем третьем свидании Эллен встретила в баре какого-то шапочного знакомого и довольно сердечно с ним заговорила. Мне хотелось его убить. В прямом смысле слова. Мне хотелось кровавой бойни, упоительного насилия. Хотелось взять тяжеленный мачете и изрубить этого дятла в капусту. Если тебе не хочется убивать, это не настоящая любовь.

* * *

Я записался к врачу. Вот что меня поражает в нынешних медицинских учреждениях: администраторы, едва говорящие по-английски при полном отсутствии какой бы то ни было квалификации и получающие зарплату меньше, чем у кассиров в закусочных, обращаются с тобой по-хамски, а врачи, у которых есть высшее образование и высокооплачиваемая работа, притворяются вежливыми и любезными. По крайней мере, они ощутимо любезнее администраторов.

Администратор за стойкой в приемной не замечает меня минут пять, после чего все-таки удостаивает вопросительным взглядом. Какой-то латинос в синем костюме. Накинем юноше балл за старание (обычно администраторы в клиниках ходят либо в рекламных футболках, либо в растянутых кофтах из секонд-хенда), хотя костюм явно справлен для младшего брата, и парень носит его, не снимая, лет пять минимум. Даже, наверное, в нем спит.

– Я по записи.

Администратор молча показывает на компьютерный экран на стене, где нужно найти свою запись и взять талончик. В чем-то я даже сочувствую администраторам: им постоянно приходится сталкиваться с непроходимо тупыми или агрессивными гражданами.

Я говорю:

– Экран не работает.

Этот экран на стене отражает всю сущность нашего здравоохранения. Компьютерная регистрация, которая не работает. Я уж молчу о сенсорном экране. У меня нет медицинского образования, но даже мне ясно, что сенсорный экран в приемной врача – это плохая идея: задумайтесь о больных гриппом, о прокаженных, о ВИЧ-инфицированных, о носителях Helicobacter pylori, кишечной палочки, стрептококка и лекарственно-устойчивого туберкулеза. Они все отмечаются на экране. Плюс к тому, старикам и больным затруднительно читать инструкции, набранные микроскопическим шрифтом.

Мне здесь не нравится. Я уверен, что зря трачу время. Терапевтам не хочется с нами возиться. Если тебе меньше тридцатника – у тебя какой-то загадочный вирус, если больше тридцатника – возраст. Организм потихоньку изнашивается, а что вы хотите? Мне всегда приходилось ходить к врачу раза четыре, чтобы он убедился, что я действительно болен. Опять же напрасная трата времени: и их времени, и моего. Хотя я записался на этот прием три недели назад и мне было назначено точное время, меня маринуют в приемной еще минут сорок, и передо мной успевают пройти толпы каких-то суданцев и иракцев.

И вот меня все-таки вызывают. Свершилось.

Доктор мне незнаком. Давным-давно, в незапамятные времена, ты годами ходил к «своему» терапевту, который имел хоть какое-то представление о тебе и твоих болячках. В этой клинике, как ни придешь, каждый раз новый доктор. Лондон.

Доктор брызгает стул, предназначенный для пациентов, каким-то дезинфицирующим аэрозолем. Сразу ясно, что человек только что выпустился из медицинского колледжа. Вид у него удрученный, словно ему самому здесь не нравится. Добро пожаловать в жизнь, малыш.

– Как самочувствие? – интересуется он.

Каждый раз, когда я слышу этот вопрос от врачей, меня подмывает ответить: «Самочувствие хреновое. Иначе с чего бы я к вам приперся?»

– Нормально, спасибо.

– На что жалуетесь?

Я ничего не рассказывал жене, потому что она не поверит, решит, что я все выдумываю, и опять будет злиться. Друзья не раз мне говорили, что так поступают все жены: они никогда не поддержат тебя, и в этом, собственно, и заключается их поддержка. Если я буду лежать на земле в луже крови, Эллен посмотрит и скажет: «Хватит себя жалеть». Небольшая поправка, она скажет так: «Я тебе сообщу, когда ты заболеешь».

Недостаток сочувствия в Эллен усугубляется ее железным здоровьем. За последние десять лет она не болела ничем, кроме одной-единственной легкой простуды, за которую не извела даже пачки бумажных платков. Эллен не верит в болезни. Я видел суровых премьер-министров и афганских полевых командиров, сбегавших и прятавшихся от жен, потому что чем бы ты ни занимался весь день: поднимал экономику, продавал трости, добывал платину, воспевал красоту мира, правил мудро и справедливо, – в конце концов ты приходишь с работы домой, где ждет жена, которая знает, как побольнее тебя уязвить.