Милый друг Натаниэл П. - Адель Уолдман

Бармен поставил на стойку стакан. Ханна поблагодарила его, а Нейт спросил, нравится ли ей квартал.

– Очень. Правда, родители, когда приезжали в последний раз, увидели, как прямо перед домом предлагают наркотики. – Она улыбнулась, смахивая упавшую на глаза прядку. – Им это не очень понравилось.

Всматриваясь в ее лицо, Нейт пытался отыскать черты Эмили. Сходство то проступало, то уплывало в зависимости от угла зрения. Улыбка на губах Ханны начала меркнуть, и Нейт спохватился – пора что-то сказать.

– Моим весь Бруклин не нравится.

Ханна вскинула голову:

– Как это?

Крутя двумя пальцами стакан на стойке, Нейт посмотрел ей в глаза.

– Даже сын хиропрактика моей матери и тот живет на Манхэттене. А он, как она постоянно подчеркивает, в Гарварде не учился.

Ханна хихикнула:

– Замечательно.

– Они понимают, что я переехал сюда от нужды, – продолжал Нейт, – но не понимают, почему так здесь задержался. Я объяснил, что тут живут все мои друзья. Что в Бруклине обосновался весь издательский бизнес.

Ханна снова улыбнулась:

– И?..

– И попал в ловушку. Отец тут же подхватил: «Вот видишь? Я же все время тебе говорил – писательством никто не зарабатывает. Кроме разве что Стивена Кинга. И он, насколько мне известно, тоже не в Бруклине живет».

Ханна дернула подбородком, привычно откидывая с лица волосы.

Нейт снова уплыл в прошлое. Урок истории. Миссис Давидофф скрипучим голосом описывает схватки ФДР[30]с юридическим комитетом сената (Скотт, прикрывая ладонью рот, беззвучно шепчет: «Проворная Рука»), а Нейт смотрит в окно – на Эмили…

Когда он в последний раз думал об Эмили Кованс? Уже и не вспомнить. Теперь, в этом темном баре, где одежда посетителей пахла сигаретами, а на стене угрюмо мерцал розовый неоновый бокал мартини, он вспомнил не только Эмили, но и все свое тогдашнее восприятие мира. Он увидел то, чего не видел тогда: насколько сильно то волнительное и абсолютно свободное от какого-либо страха или тревоги увлечение определялось юностью, головокружительной перспективой стать студентом Гарварда – колледж и взрослая жизнь уже мерцали впереди, как награды за хорошее поведение. (Как же наивен он был, веря всему, что говорили о радостях колледжа преподаватели и школьные профконсультанты!) Он не знал тогда, что способность испытывать это искреннее и такое чистое влечение уйдет от него, отвалится, как шелуха. Его теперешнее «я» имело куда более дурную репутацию, подпорченную скоротечными, по большей части – похотливыми, желаниями, удовольствия от которых не приносили долговременного счастья.

– Когда-то мне нравилась эта песня…

Голос Ханны вернул его в настоящее. Нейт прислушался. «Простыни грязные, и ты тоже»[31], – выводил солист под жизнерадостный поп-аккомпанемент. Песня была из другого альбома, не того, что играл раньше. Нейт ее не узнал.

– Постоянно слушала ее в выпускном классе. И в колледже, на первом году.

Ханна рассказала, что выросла в Огайо и ходила в большую муниципальную школу, где такие вещи, как, например, чирлидерство, воспринимались вполне серьезно.

Она отпила вина.

– Можешь представить, почему панк казался тогда таким крутым.

– В Огайо?

– Ага.

Она провела пальцем по сложенной треугольником коктейльной салфетке.

– Большинство моих тогдашних друзей до сих пор живут в Кливленде. Те, кто поамбициознее, перебрались в Чикаго.

Ханна добавила, что в колледж Барнарда подалась под влиянием момента, а потом осталась в Нью-Йорке, поступив в школу журналистики.

– Из тех, кого я знала дома, никто не пишет и вообще ничем таким не занимается. У всех нормальная, постоянная работа в банках и страховых компаниях. В общем, как-то так…

Она подперла кулачком подбородок. Тонкий серебряный браслет соскользнул с запястья и провалился в рукав свитера.

– А ты? Ты уже чувствовал отстраненность от этого мира до того, как попал сюда? Или твоя семья…

Нейт знал, что она имеет в виду.

– Я уже говорил, что мой отец думает о писательстве как профессии?

Смех у Ханны был глубокий, чуть хрипловатый и теплый.

Нейт чувствовал, что подпадает под ее чары, хотя идентифицировать их пока еще не мог. Что-то такое было в ее тоне, какое-то игривое лукавство. Здесь, в баре, Ханна предстала перед ним другой – не такой, какой казалась раньше: жизнерадостной, практичной, компетентной, незаменимой на вечеринке или в походе. Теперь его впечатление менялось, он находил ее более интересной.

– Не могу сказать, что вырос в каком-то особенно интеллектуальном окружении. Но я точно не собирался оставаться в Балтиморе! Стажировался один год в Ди-Си[32], познакомился с ребятами, чьи родители – политики и колумнисты в «Вашингтон пост». Понял, что хочу заниматься тем же, что и они. Думал: если у них получается, если они могут, то почему не могу я.

Ханна подалась вперед.

– И чего же именно ты хотел?

В вырезе ее свободной майки мелькнула ложбинка между грудей.

Нейт погонял во рту пропахший виски кубик льда и прижал его к щеке. Четкого плана действий на вечер он не выработал. Даже решение пригласить ее куда-нибудь не было в полной мере осознанным. На следующий после ее емейла день Нейт, не находя себе места и страдая от безделья, прокручивал записную книжку в телефоне и уже дошел до конца – последним был Юджин Ву, – так и не обнаружив никого, чье имя пробудило бы хоть малейший интерес. Он слишком хорошо знал их всех, как старых юмористов, чьи шутки набили оскомину. Ханна, по крайней мере, представляла собой что-то новое. Он написал ей, предложив продолжить разговор «в реале».

– Чего я хотел? Точно хочешь знать?

– Хочу.

Он снова погонял во рту кубик льда. Вспомнил, каким когда-то представлял себе будущее: симпатичный, профессорского вида мужчина с решительным подбородком сидит за столом в обшитом деревянными панелями офисе… длинная очередь студентов… красавица жена на телефоне. Иногда картина немного менялась – в офисе не дерево, а хром и стекло, в приемной просеивает звонки секретарша, а за окном во всю стену – небоскребы Нью-Йорка. В еще одном варианте будущего присутствовала хижина в Африке, где он раздавал антибиотики и прививал местному населению любовь к Шекспиру.

– С одной стороны, хотел делать что-то интересное. С другой – чтобы мной еще и восхищались.