Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

Франс и Мстислав даже ногами топали. Алесь давно догадался, но не хотел мешать им.

Майка залилась смехом. Он звучал весело и немного издевательски, особенно после того, как она взглянула на Алеся.

— Господа, — гнула свое Майка, — что ж вы, господа? Неко­торые почти окончили гимназию.

Глядя ей в глаза, Алесь небрежно бросил:

— Камень. Камень растет без корня. Порох разбивает его сверху, слизень точит камень изнутри.

Яденька протянула ему губы. Молодым людям накрыли головы вуалью. Заиграла на хорах скрипка. И в снежном полумраке Алесь увидел, как опустились ресницы прежней куклы, и понял, что он не безразличен для нее.

Когда вуаль с шелестом сползла с их голов, Алесь заметил на­стороженные глаза Франса, грустно-улыбчивый взгляд Мстисла­ва и еще губы Михалины. Краешек Майкиного рта приподнялся выше, чем обычно.

Алесь взглянул в глаза Мстиславу и медленно опустил веки в знак того, что он все понял.

— Загадка о человеке, — продолжала Майка. — Задаю я.

Загорский видел суженные, чем-то недобрые глаза.

— Боженькин ленок, — говорила Майка, как бы с ходу вязала словесную вязь, — свил с цепочкой цепочку. Поменял железо на золото. Золотой саблей хочет неизвестную овцу защищать. Ото Льва, от Змия, от Орла. А пускай бы от самого себя.

Это было глупостью. Нескладной, нехорошей. Никто, конечно, ничего не понял и не мог отгадать.

— Гм, — отметил Мишка Якубович, смеясь черными глаза­ми. — Боженькин ленок — это, конечно же, я.

Захохотал:

— И железо на золото я поменял, взяв на год отпуск. И овец от меня защищать надо.

Алесь смотрел прямо в глаза Майки.

— Я, — сказал он. — Объяснять не буду, но я. Надеюсь, панна Раубич не откажется, если в сердцах земных девушек осталась искра откровенности.

...На их головы накинули вуаль. Вежа издалека смотрел на всю эту историю даже весьма непохвально.

Глаза Алеся смотрели в Майкины глаза. Между ними легко мог бы стать третий, так далеко находился Алесь

— Спасибо вам, Михалина Ярославна, — тихо произнес Алесь. — Не бойтесь. Я просто воспользовался последней возмож­ностью остаться вдвоем. И потом, я ведь должен был угадать. Про­сто чтобы вы знали, что я ничего не боюсь и ни о чем не жалею.

— За что спасибо? — тихо спросила она.

— За честность. За то, что никого не пустили в нашу детскую тайну.

Увидел растерянные глаза и сбросил с головы вуаль. Все, на­верно, смотрели с недоумением на две фигуры, которые так и не шевельнулись под флером. Ну и пусть.

Вуаль сползла на пол. Алесь подошел к Анеле Мнишек и скло­нил голову. И, словно в ответ, с достоинством и уважением скло­нил возле стенки голову старый Вежа.

...Весь остаток вечера они танцевали отдельно.

Сначала Майку душил гнев и глубокая обида.

Но потом она вспомнила, что сама добилась этого, вспомнила тот страх, который ощущала, когда Загорский был рядом, вспом­нила, с какой радостью, как избавление от смерти, ощутила она приглашение Якубовича. И тогда она повеселела.

Вечер был коротким. Она сто раз до этого видела его во сне. Снились этот бал, и музыка, и зарницы за окнами, и нестерпимое счастье от танцев и собственной молодости.

Всему этому невозможно было ставить черту. А Загорский был такой чертой. Пусть привлекательной, но и страшной в своей безо­говорочности.

Она танцевала, и ей хотелось танцевать, как порой хочется спать во сне. И потому, когда танцы закончились, когда пригла­сили на ужин, слезы появились на глазах Майки. Так не хотелось этого ненужного ужина, так не хотелось терять времени.

За ужином опьянение прошло. Она заметила, что Алесь так и не пришел, не сел за столы.

К концу ужина исчезла из-за стола Яденька. А потом незаметно, словно их и совсем не было, сумели сбежать Мстислав и Франс.

Мишка Якубович сидел напротив, шутил, скалил белые зубы. Черные глаза нагло и дерзко смеялись. И вдруг Майка ощутила, как рождается где-то в душе тревога. Она не знала, откуда она, тревога. Казалось только, что теряешь что-то важное. Наконец она не выдержала и, под умоляющим взглядом глаз молодого Ильи Ходанского, встала с места и оставила застолье.

Вышла на террасу — никого. Заволоченный тучами, словно в мешке, глухо стоял загорщинский парк. Зарницы стали ярче. Они полыхали и полыхали. Это, наверно, от них становилась нестер­пимой тревога.

Майка обходила дворец. Издалека хрустел под ногами гравий.

От площадки с качелями долетел голос Яденьки:

— Алеська! Где это ты исчез? Иди к нам. Мы качаемся.

— Ну и хорошо, — отозвался Алесь. — Чего это вы, как ма­ленькие, с бала да на качели? Платье помнешь.

— Алесик, миленький, смотри, какая ночь! Какие зарницы! Только и качаться.

Заскрипели в тишине канаты: видимо, Алесь сильно налег но­гами на доску качелей.

Майка подошла совсем близко. В этот момент вспыхнула зар­ница, и девушка увидела Алеся, возносившегося головою прямо во вспышку.

Он, казалось, был выше деревьев, выше столбов качелей, выше всего на земле.

Опять вспышка. И опять он высоко. Он один, так как Франс за его спиной: видимо, вставал на нижней точке полета, толкая лодочку.

— Алесь! Алесь! Ну, ты прямо как архангел! И голова в ту­чах! — кричал голос Ядвиньки.

— Архангел с рожками и хвостиком, — смешливо бросил Мстислав.

Майка оперлась ладонью на ствол липы. Сердце у нее падало от предчувствия непоправимости того, что сегодня случилось. Му­зыка, и счастье от танцев, и ветер счастья, пахнущий духами, — какая все это была чепуха!

Ну и пусть черта, пусть что-то нестерпимо страшное и угрожа­ющее. Глупость — ощущать приход Якубовича как избавление. И чего могут стоить пошловатые слова Мишки перед этим мальчу­ганом, стоявшим среди зарниц?

Ее влекло к этому нестерпимому страху. С этим ничего нельзя было поделать.

Зарница рассекла тьму, и в полыхающем ярком свете Майка увидела, как откуда-то, из зарева, падал прямо на нее человек с распростертыми глазами, угрожающе темными глазницами и во­лосами, стоявшими дыбом над головой.

— Смотрите, — скрипение вплелось в слова Франса: юноша, видимо, налег на тормоз, — Майка здесь. Майка пришла.

— Сидишь ты тут, Ядвинька, как цвет в крапиве, — отметила Майка.

— Это кто крапива? Мы? — с угрозой спросил Франс.

Майка понимала, что им с Мстиславом плохо. С неосмыслен­ной враждебностью и за себя, и за Маевского она ощущала, что Яденька дорого дала бы, чтобы быть