Обладать - Антония Байетт

Мне нужно позаботиться, чтоб моё поведение было достойным. Я не имею права отвергать проявления естественной доброты, выказывать страх перед событием, которое, по мысли отца, должно меня радовать, ведь я часто жаловалась ему на серость и унылость нашего существования.

Но мне хочется прокричать: воровка в ночи!..

Лучше здесь остановиться.

Ноябрь

Теперь отец находит большое удовольствие в её обществе. Я вспоминаю, как радовалась я поначалу оттого, что она начала вести с ним разговоры; я думала, вот она останется с нами надолго, и жизнь в нашем доме оживится. Она задаёт отцу хорошие вопросы, гораздо лучше моих, известных, – потому что ее интерес к нему свежее, она даёт ему какие-то новые сведения, вводит его в круг нового чтения, своего отца и свой собственный. Тогда как все мои мысли – за исключением, разумеется, тех, что принадлежат мне самой и занимают его мало (ибо кажутся ему банальными, насквозь женскими и неблагодарными ), – все мои мысли, способные его заинтересовать – его же собственные. Да и то в последнее время, перед появлением Кристабель, я выказывала не слишком-то много интереса к этим материям – вечному загадочному туману, дождю, сердитому Океану, друидам, дольменам и всем чарам древней Бретани. Мне хотелось узнать о Париже, прогуливаться по его улицам в мужских штанах, башмаках и элегантном сюртуке, как мадам Санд, быть свободной, но не в меланхолическом уединении. Так что, возможно, я не оправдала его ожиданий, слишком много думая о себе, а о нём думая с обидой, что он не разглядел во мне других чаяний. С Кристабель он обращается с огромным уважением, голос его оживает, когда он заговаривает с ней. Он сказал сегодня, что её внимание к его мыслям очень его воодушевляет. Вот его точные слова: «Меня так воодушевляет, что твоя мысль устремляется вместе с моей в эти тёмные, премудрые сферы!»

Нынче днём за обедом они беседовали о том, каким образом наш мир пересекается с миром иным. Батюшка сказал – и это я слышу от него не впервой, – что в нашей части Арморики, в Корнуайской области, цепко сохраняется древняя кельтская вера в то, что смерть есть всего лишь шаг – переход – от одной формы существования человека к другой. Существует много этих форм, и жизнь наша – лишь одна из них; множество миров существуют одновременно, бок о бок друг с другом и, возможно, то здесь, то там сообщаются между собой. Существуют области неопределённости – область ночной тьмы, или область сна, или та занавесь мельчайших капель, что повисла в месте соприкосновения твёрдой суши с подвижным Океаном, который сам по себе всегда составляет порог смерти для людей, вновь и вновь его пересекающих, – так вот, в этих неопределённых областях то и дело являются и словно зависают посланники. Такие, как неведомый маленький плясун в предании Годэ. Или как совы. Или как те бабочки, что согласно поверью приносятся к нам ветром из солёных пустынь Атлантики.

Батюшка сказал, что друидический культ, как он его понимает, воплощает в себе мистику центра : у друидов не существует линейного времени, нет прошедшего и грядущего, есть лишь неподвижный центр и чудесный потусторонний мир холмов Сид, куда словно ведут, влекут странные каменные аллеи друидов.

Тогда как в христианстве, продолжал батюшка, наша земная жизнь – это всё, что нам дано в качестве человеческой жизни, она является мерилом всех наших добродетелей и недостатков, а помимо неё существуют абсолютные Рай и Ад.

В Бретани же человек может провалиться в колодец и оказаться в «летнем яблочном краю». Или зацепиться рыболовным крючком о колокольню затонувшей церкви, колокола которой некогда звонили в неведомой стране…

«Или отыскать в холме дверцу, за которой край блаженных, Аваллон, – подхватила Кристабель. – Я часто спрашивала себя, не служит ли нынешний интерес к миру духов ещё одним, новейшим подтверждением правоты кельтов? До этого в мире духов побывал Сведенборг и увидел там, по его словам, последовательные состояния их жизни; духи проходят очищение, и имеют жилища, храмы и библиотеки, устроенные различно по состоянию жизни. В последнее же время было немало новых попыток получить явные знаки, вести из тех загадочных стран, что находятся за вуалью, отделяющей наш мир от других миров. Я сама была свидетельницей некоторых необъяснимых явлений. Видела, как возникали, сплетаемые незримыми руками духов, сияюще-белые венки неземной красоты. Слышала, как неведомые пальчики с трудом выстукивали послания, – этот способ общения, наверное, казался духам, по их нынешнему тонко-совершенному устройству, бесконечно неуклюжим, но они отчаянно старались передать свои слова, из любви к тем, кого оставили в нашем бренном мире. Я слышала, как невидимые руки играли мелодии на аккордеоне, помещённом под бархатный покров, не доступный ни для кого из присутствующих. Я видела, как движутся неведомые огоньки…»

«Я не верю, что все эти фокусы, проделываемые в гостиных, имеют какое-то отношение к христианству. Или к древним чарам, исходящим от наших ручьёв и источников», – сказала я с неожиданной для меня самой резкостью.

Взглянув на меня удивлённо, она ответила:

«Ты не веришь, оттого что полагаешь, будто духи – подобно тебе самой – не выносят пошлости и приземлённости. Мол, дух пожелает говорить с крестьянкой вроде Годэ, потому что она колоритна и её окружают с одной стороны романтические скалы, с другой – почти первобытные хижины с их простыми очагами, и свет морали ещё не развеял густую тьму вокруг её жилища. Но если духи существуют, то почему бы им не быть повсюду, почему б нам не допустить, что они везде? Ты можешь возразить, что голоса духов могут заглушаться толстыми кирпичными стенами, ворсистой драпировкой и надменными мебельными чехлами. Но ведь полировщики мебели и продавцы драпировок тоже нуждаются в спасении – в надёжных залогах загробной жизни – не меньше поэтов или крестьян. Когда люди верили ни о чём не вопрошая, когда Церковь присутствовала в их жизни непреложной твердыней, – Дух смиренно укрывался за алтарными вратами, а Души держались – большей частью – в пределах церковной ограды, вблизи своих могильных камней. Но теперь они боятся, что им не дано будет восстать, открыть вежды, что небеса и ад – не более чем выцветшие изображения на стенах редких старинных храмов, или восковые ангелы и мрачные страшилища, – и они начинают интересоваться тем, что происходит теперь на этом свете. И если вдруг господин в сияющих ботинках, с часами на золотой цепочке, или дама в бомбазиновом наряде и корсете из китового уса, умеющая с помощью специального приспособленья поднимать свой кринолин при переходе через лужи, – что если эти заевшиеся и скучные люди захотят услышать духов, как слышит духов Годэ, разве это воспрещается? Евангелие предназначено было для всех людей, и если мы существуем последовательно в нескольких состояниях, то материалисты в один прекрасный день проснутся в ином мире. Сведенборг наблюдал, как неверие и ярость исторгаются там из всех пор их тела – и становятся клубками лоснящихся червей…»

«Ты говоришь слишком быстро, я не имею времени поспорить, – сказала я довольно сердито. – Я читала в батюшкиных журналах о столоверчении и о стуках, издаваемых духами, и сдаётся мне, всё это напоминает фокусы для легковерных».