Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

перед вами хвостом, — продолжил Алесь. — Но я далек от мысли огулом порочить или огулом восхвалять какой- то народ. Я, если вы хотите объяснений, скажу, что я люблю и уважаю Польшу, сочувствую ее несчастьям и глубоко почитаю поляков...

— Завертелся, как вьюн на сковородке, — бросил Дембовецкий.

— ...Кроме, конечно, таких поляков, как наш Дембовецкий. Что поделаешь, бывают грустные исключения, — продолжал Алесь.

Корвид подвинулся ближе.

— Да, — как бы вспомнил Алесь, — я не понимаю, какое от­ношение к Польше имеет немец Фан дер Флит, русский Воронов, литовец Корвид, белорусы Цялковские и вы, граф Лизогуб? Мне кажется, это дело пана Циприана Дембовецкого. Я готов пораз­говаривать с ним на эту тему. С ним одним.

— Я поляк, — вскрикнул Лизогуб.

— За сколько? — спросил Алесь. — И с какой поры?

— С той поры, когда мои родители поняли, что от дворянина, называющего себя белорусом, воняет конюшней и дерьмом.

— Не предательством, по крайней мере, — парировал Алесь. — Не собачьим хвостом.

— Навозом, — нервничал Лизогуб. — И вы, кня-азь, еще осме­ливаетесь ругать порядок, заведенный славными дедами? Кричать что-то о «крепостничестве».

Алесь засмеялся.

— Вот оно что, — произнес он. — Я так и думал, что не в на­ции тут дело, что я ударил вас не по национальному достоинству, а по карману.

Теперь ему все было ясно. И он, с непередаваемым презрени­ем, бросил:

— Крепостник.

— Слышите? — спросил Лизогуб.

— Слышим, угрюмо ответил Гальяш Цялковский. — Я ду­мал — ты лгал.

— Я тоже думал о преувеличении, — признался Фан дер Флит. — Простите, граф.

— Ясно, — мрачно процедил Корвид.

Воцарилось молчание. Потом Лизогуб прошипел, весь дрожа от ярости:

— И ты еще хочешь, чтобы я назвал себя твоим скотским именем, хам с титулом?

— Нет. Для тебя это слишком большая честь.

— Вялые телятки, холуйская кровь, людишки, которыми вечно помыкают, — шипел Лизогуб.

— Я это знал, — спокойно, хотя в сердце накипал гнев, говорил Алесь. — Я знаю, что мы всю жизнь пропадаем из-за собственной доброты. Терпим тех, кто едет на нашей спине. Терпим таких, как ты... Ничего... Недолго...

— Кто вас принимает всерьез? — склонял голову Лизогуб. — Кто вас уважает, безразличные к себе люди? Правильно сказал Ходька: мы вас терпим как форпост против варваров. Все вам делают одолжение, опекая да присоединяя. Просто жаль, что пропадете. И напрасно, потому что только лишние заботы с вами. Руководи, по-отечески опекай, корми...

— Сволочь! — Губы Алеся побелели. — Грабили, жрали, да еще...

— Что у вас грабить? — насмехался Лизогуб. — Какое государ­ство пострадает, не получив трех мешков картошки с этой земли.

Лицо Алеся было страшным. Приступ ужасного дедовского бешенства подступал откуда-то изнутри.

— Брось, — испугался Фан дер Флит. — Они опасны.

Но Игнатий не обращал внимания.

— Одолжение! Одолжение вам все делают. Что бы вы были без нас?

Ощущая, что теперь он не сдержится от гнева, Алесь размах­нулся и, вложив всю свою силу, хлестнул по этой щеке, левой ру­кой ударив под челюсть, снизу.

Лизогуб визгнул, отлетая.

Глаза, губы, весь вид Алеся были такими страшными, что ком­пания медлила броситься на него. Лишь один Корвид мелькнул где-то в стороне, нанося, видимо, один из своих страшных, неза­метных ударов.

Бил в голову.

Но у Загорского реакция против шпаги, против кулака была мгновенной. И он недаром стал головою к вьюшке.

Алесь дернул головою — и кулак Альгерда с маху налетел на медный острый зацеп вьюшки.

Корвид отскочил, согнувшись. Он сипел от боли. С ладони струйкой лилась на пол кровь.

Откинув ногою Язэпа Цялковского, Алесь стал в угол и под­готовился. Налетел Фан дер Флит — по морде, по морде сушеной треске. Ногою в пах Гальяшу Цялковскому... Приближается Лизо­губ... Опять в челюсть.

Вce-таки его вырвали из угла, окружили. Кто-то — может быть, Фан дер Флит — ударил сзади по голове. Лизогуб двинул в грудь...

И внезапно все утихло. Дверь уборной отворилась, и оттуда вышел учитель гимнастики, отставной офицер из молодых, подтянутый и широкогрудый человек со странной фамилией Крест. Креста большинство гимназистов любило, так как он не задавался, не строил из себя учителя, а поскольку спорт едва-едва начинал входить в моду и никто не считал его серьезной дисциплиной, а преподавателя — полноценным, Крест держался в гимназии про­сто и ровно, скорее как не с учениками, а как с младшими дру­зьями. Это проявлялось во многом. Между прочим, и в том, что он никогда не пользовался уборной для учителей.

Все отскочили. Крест стоял, вытирая влажные руки платочком, и белозубая улыбка лежала на его розовом лице.

— Курите в уборной, верзилы? — обратился он к Цялковским. — Все курят, халдеи вы... Будете иметь куриные груди... Вот что.

Все нападавшие опустили головы. Лишь Алесь смотрел прямо в глаза Кресту. Видел, как плавала на важном лице учителя добро­душная улыбка.

— Извините, джентльмены, — произнес Крест, — я случайно слышал все. Я не хотел бы мешать вам. Иначе мне пришлось бы просидеть в уборной до конца рекреации. Не обращайте внима­ния.

Пошел прочь. Потом благосклонно остановился возле Лизогу­ба. Доброжелательно посоветовал:

— Разве так бьют? Если бьешь — бей в живот.

Крест завернул за угол, и вокруг Алеся вновь забурлило. Он разбрасывал цеплявшихся за него, как мог, получая за каждый удар — четыре. В груди свистело. И вдруг мелькнул перед глазами Лизогуб, а потом в глазах вспыхнула острая тьма...

Игнатий воспользовался советом.

Держась за солнечное сплетение, Алесь качался на ногах и не мог дыхнуть. Все вокруг то темнело, то светлело.

Лизогуб стоял перед ним и цедил сквозь зубы слова, которые тоже то исчезали, то долетали откуда-то издалека, то вдруг жуж­жали словно в самом ухе:

— Слушай, ты, дерьмо... Ты, мужицкая кукушка... Ты, грязная белорусская скотина... Мы тебя для твоей же пользы немного по­топчем ногами, поучим... А перед этим ты запомни мои слова... Брось... Лижи руку того пана, который будет лучшим.

Загорского наконец отпустило. Еще мгновение — и он задо­хнулся бы. Невероятно сладкий воздух ворвался в грудь. Начало светлеть перед глазами.

— Иуда! — с всхлипами хватал воздух Алесь. — Мразь!

В глазах стало совсем светло. И тут Алесь увидел за спиною у Лизогуба, в двери уборной, светлоглазого Сашку Волгина. Волгин стоял, поправляя ремень, и смотрел на то, что