Последнее искушение - Никос Казандзакис

Даже он, Петр, не слышал этих слов – так кто же сообщил их Матфею, который и вовсе при том не присутствовал? Мало-помалу Петр перестал различать отдельные слова. Он слышал только музыку, убаюкивающую, монотонную, печальную, и сон незаметно овладевал им… И уже во сне музыка и слова стали слышны совершенно отчетливо. Каждое слово представлялось ему гранатом, похожим на те гранаты, которые год назад ел он в Иерихоне. Гранат раскрывался, и оттуда вылетали то языки пламени, то крылатые ангелы с трубами…

И вдруг среди великого наслаждения сном послышался шум и радостные голоса. Петр встрепенулся и увидел перед собой Матфея, который все читал, держа свиток на коленях. Петр вспомнил, где он находится, устыдился, что уснул, бросился к Матфею, обнял его, поцеловал в губы и сказал:

– Прости, брат Матфей, но слушая тебя я вошел в Рай.

На пороге появился Иисус, а за ним – сияющая от радости Магдалина. Ее глаза, губы и открытая шея пылали огнем. Иисус увидел, как Петр обнимает и целует мытаря, и лицо его просветлело.

– Вот Царство Небесное! – сказал он, указывая на эти объятия.

Затем он подошел к Лазарю. Тот попытался было подняться, но кости его затрещали. Боясь, как бы они вовсе не сломались, Лазарь снова принял прежнее положение, вытянул руку, коснулся концами пальцев руки Иисуса. Тот вздрогнул: рука Лазаря была слишком холодна, черна и пахла землей.

Иисус снова вышел во двор, чтобы перевести дух. Этот воскрешенный все еще маялся между жизнью и смертью, Бог все еще не мог одолеть гниение внутри него. Никогда еще смерть не являла свою силу столь явственно, как в этом воскрешенном. Страх и великая скорбь овладели Иисусом.

Почтенная Саломея, с прялкой под мышкой, подошла к нему и, приподнявшись на цыпочках, тайком прошептала на ухо:

– Учитель…

Иисус склонил к ней голову:

– Слушаю тебя, почтенная Саломея…

– Учитель, когда ты взойдешь на престол, окажи мне одну любезность. Ты ведь видишь, сколько мы сделали для тебя…

– Говори, матушка…

Сердце Иисуса сжалось. «Когда люди наконец поймут, что доброе дело делается не ради вознаграждения?» – подумал он.

– Теперь, когда ты взойдешь на престол, дитя мое, поставь возле себя моих сыновей – справа Иоанна и слева Иакова…

Иисус закусил губу, чтобы не рассмеяться, и потупил взгляд в землю.

– Слышишь, дитя мое? Иоанна справа…

Иисус поспешно вошел в дом, стал возле светильника и увидел Матфея, который все еще держал на коленях развернутый свиток: закрыв глаза, он углубился в прочитанное.

– Матфей, – обратился к нему Иисус. – Дай-ка сюда свиток. Что ты там пишешь?

Матфей радостно поднялся и протянул свое сочинение.

– Учитель, я рассказываю грядущим поколениям о житии и деяниях твоих.

Иисус опустился на колени возле светильника и принялся за чтение.

Едва прочитав первые страницы, он вскочил с места и торопливо перелистал страницы, быстро пробегая взглядом по письменам. Лицо его побагровело от возмущения. Матфей смотрел на него, забившись в угол и в страхе ожидая дальнейшего. Иисус листал и перелистывал написанное и, не в силах больше сдерживаться, встал и с негодованием бросил Евангелие Матфея наземь.

– Что это такое?! – вскричал он. – Ложь, сплошная ложь! Мессия не нуждается в чудесах, он сам есть чудо, и другого чуда ему не нужно! Я родился в Назарете, а не в Вифлееме, никогда и ноги моей не было в Вифлееме! Я не помню волхвов, никогда не бывал в Египте, а слова голубя, якобы сказанные мне, как ты пишешь, при Крещении: «Это сын мой возлюбленный», – откуда они известны тебе? Я и сам не расслышал их как следует, так откуда же ты разузнал их?

– Мне сообщил их ангел, – с дрожью в голосе ответил Матфей.

– Ангел? Какой еще ангел?

– Тот, который приходит ко мне каждый вечер, как только я беру в руку тростинку, склоняется к моему уху и диктует, что я должен писать.

– Ангел? – удивленно переспросил Иисус. – Ты пишешь под диктовку ангела?

Матфей приободрился:

– Да, ангел. Иногда я даже вижу его, а слышу всегда. Уста его прикасаются к моему правому уху, и я чувствую, как крылья обволакивают меня. Я пишу, укутанный крылом ангела. Я не пишу, а записываю то, что он говорит мне. А то как же? Разве стал бы я сам по себе писать обо всех этих чудесах?

– Стало быть, ангел? – снова прошептал Иисус, погрузившись в раздумья.

Вифлеем, волхвы, Египет, «Ты сын мой возлюбленный»… А что если все это – истинная правда? Что если это – высшая ступень истины, доступная одному Богу? Что если то, что мы считаем правдой, Бог считает ложью?

Он умолк, наклонился, бережно собрал с пола брошенные им записи и вручил их Матфею, который снова завернул их в вышитый платок и спрятал на теле за пазухой.

– Пиши так, как велит тебе ангел, – сказал Иисус. – А я уже…

Он так и не договорил.

Между тем ученики окружили во дворе Иуду и принялись расспрашивать, что хотел от Учителя Пилат и зачем вызывал его, но Иуда даже головы не повернул, чтобы взглянуть на них, и, выйдя на улицу, стал у ворот. Ему было противно видеть и слышать их. Теперь он мог разговаривать только с Учителем – страшная тайна объединяла их и отделяла от прочих… Иуда смотрел, как ночь поглощает мир и первые звезды начинают загораться над ним.

«Помоги мне, не дай сойти с ума, Боже Израиля», – мысленно взмолился он.

Встревоженная Магдалина подошла и стала рядом с Иудой. Тот хотел было уйти, но Магдалина схватила его за край одежды.

– Иуда, – сказала она. – Мне ты можешь смело доверить тайну. Ты ведь знаешь меня.

– Какую тайну? Пилат вызвал его, чтобы предупредить об опасности: Каиафа…

– Нет, не эту, другую.

– Какую еще «другую»? Ты снова запылала огнем, Магдалина, глаза твои стали словно раскаленные угли.

Он невесело засмеялся:

– Плачь. Плачь, чтобы погасить их.

Магдалина закусила конец платка, разорвала его зубами.

– Почему он избрал тебя? – тихо спросила она. – Тебя, Иуда Искариот?

Теперь рыжебородый уже разозлился и схватил Магдалину за руку.

– А кого же еще мог избрать он, Мария из Магдалы? Ветрогона Петра? Или глупышку Иоанна? Или, может быть, тебе хотелось, чтобы он избрал тебя – женщину? Я – осколок кремня из пустыни и способен выдержать, потому он и избрал меня!

На глазах у Магдалины выступили слезы.

– Ты прав, я – женщина, слабое, легко уязвимое создание… – тихо сказала она, вошла в дом и уселась, собравшись в комок, у очага.

Марфа накрыла стол для ужина.