Прощальный вздох мавра - Салман Рушди

Проснулся я в длинной ночной рубашке, которую надели на меня через голову. Под ней я был голый. Бойкая парочка – эти две экономки, подумал я; и насколько же крепко я спал! Мгновение спустя я вспомнил про чудесную плитку, но как ни напрягал глаза, не мог обнаружить ничего, даже отдаленно похожего на образ, несомненно увиденный мною перед тем, как я отключился. «Мало ли, что перед сном примерещится», – рассудил я и встал с постели. Был яркий день, и из главной комнаты маленького дома шел сильный, манящий запах чечевичного супа. Фелиситас и Ренегада сидели за столом, накрытым на троих; для меня уже была налита большая тарелка, из которой валил пар. Они одобрительно смотрели, как я поглощаю ложку за ложкой.

– Сколько же я проспал? – спросил я, и они коротко переглянулись.

– Целый день, – ответила Ренегада. – Уже завтра наступило.

– Глупости, – возразила Фелиситас. – Вы только прикорнули на два-три часа. Никакого завтра еще нет.

– Моя сестрица шутит, – сказала Ренегада. – Честно говоря, я не хотела вас шокировать и поэтому слегка преуменьшила. На самом деле вы проспали, как минимум, сорок восемь часов.

– Скорей уж, сорок восемь минут, – не сдавалась Фелиситас. – Ренегада, не смущай человека.

– Мы вычистили и выгладили вашу одежду, – сказала ее сестра, меняя тему. – Надеюсь, вы не будете обижаться.

Даже после сна последствия перелета еще давали себя знать. Впрочем, если я действительно дрых двое суток, некоторая дезориентация вполне естественна. Я переключил мысли на насущные дела.

– Милые дамы, я чрезвычайно вам благодарен, – произнес я вежливо. – Но теперь я срочно должен просить вашего совета. Васко Миранда – старый друг моей семьи, и мне нужно видеть его по важному семейному делу. Позвольте представиться. Мораиш Зогойби из Бомбея, Индия, – к вашим услугам.

Они судорожно вздохнули.

– Зогойби! – пробормотала Фелиситас, недоверчиво качая головой.

– Вот уж не думала, что еще раз услышу это ненавистное имя, – сказала Ренегада Ларисе, заливаясь краской. Вот что мне удалось извлечь из их последующих объяснений.

Когда Васко Миранда, художник с мировым именем, приехал в Бененхели, сестры (в то время молодые женщины лет двадцати пяти) предложили ему свои услуги и были взяты на работу немедленно. «Он сказал, что ему нравится наш английский, наши хозяйственные навыки, но больше всего наше происхождение, – поведала мне Ренегада, немало меня удивив. – Наш отец Хуан Лариос был моряк, у Фелиситас мать была марокканка, а моя мать жила в Палестине. Так что Фелиситас наполовину арабка, а я по матери еврейка».

– Значит, у нас с вами есть нечто общее, – заметил я. -Потому что я тоже на пятьдесят процентов принадлежу к этой нации.

Судя по лицу Ренегады, известие сильно ее обрадовало.

Васко сказал им, что он возродит в своей «малой Альгамбре» легендарную множественную культуру старинного Аль-Андалуса. Они будут жить не как хозяин и служанки, а скорее как одна семья. «Мы решили, конечно, что он немножко чокнутый, – сказала Фелиситас, – но ведь художники, они все такие, и платил он куда больше, чем прочие. -Ренегада кивнула. – На поверку, однако, это все оказалось красивыми сказками. Слова, больше ничего. Он приказывает, мы исполняем – только так. И чем дальше, тем он больше сходил с ума, начал одеваться, как султан тех времен, и вести себя стал еще хуже, чем эти жестокие мавританские деспоты-язычники». Они приходили к нему каждое утро и старались, как могли, поддерживать чистоту в доме. Садовников он уволил, и сад с водоемами – некогда настоящий рай, Хенералифе[153] в миниатюре, – считай, совсем погиб. Кухонной прислуги давно уже не было, и Васко просто оставлял сестрам Лариос список покупок и деньги. «Сыры, сосиски, вина, пирожные, – сказала Фелиситас. – Не думаю, что хотя бы яйцо было сварено в этом доме за последний год».

С того самого дня, как Сальвадор Медина оскорбил его пять с лишним лет назад, Васко жил затворником. Он проводил день за днем, запершись в своей высокой башне, куда не позволял сестрам входить под страхом немедленного увольнения. Ренегада сказала, что видела в его мастерской пару полотен, в которых кощунственным образом Иуда занял место Христа на кресте; эти изображения «Иуды Христа» стояли там долгие месяцы, неоконченные и явно заброшенные. Не было признаков того, что он работает над чем-то еще. Он больше не разъезжал, как бывало, по всей планете исполнять заказы на роспись гостиничных вестибюлей и залов ожидания в аэропортах. «Он закупил массу сложного оборудования, – сказала Ренегада. – Записывающие устройства, даже рентгеновский аппарат. С помощью этой своей техники он делает странные записи – сплошь визги да хлопки, крики да шлепки. Авангардная бессмыслица. Потом пускает это на полную громкость на своей башне – всех цапель распугал, что там гнездились». – «А рентгеновский аппарат зачем?» – «Чего не знаю, того не знаю. Может быть, из этих прозрачных фотографий хочет вытворить какое-нибудь искусство».

– Здорового в этом ничего нет, – сказала Фелиситас. – Он никого не видит, совершенно никого.

Уже год с лишним, как Фелиситас и Ренегада в глаза не видели своего работодателя. Но порой лунными ночами его закутанную в плащ фигуру замечали жители городка: он крался по высоким зубчатым стенам своей крепости, как толстый медлительный призрак.

– Но почему вам ненавистно мое имя? – спросил я.

– Была одна женщина, – сказала Ренегада после долгой паузы. – Простите меня. Может быть, тетя ваша?

– Моя мать. Художница. Ее уже нет на свете.

– Царствие ей небесное, – вставила Фелиситас.

– Васко Миранда очень озлоблен из-за этой женщины, -произнесла Ренегада скороговоркой, словно иначе не могла заставить себя это выговорить. – Наверно, он ее сильно любил, правда ведь?

Я ничего не ответил.

– Простите меня. Я вижу, вам больно. Это болезненная тема. Мать и сын. Вы верны ее памяти. И все же я думаю, что он был, что он был ее… ее…

– Любовником, – резко сказала Фелиситас. Ренегада покраснела.

– Мне очень жаль, вы, наверно, не знали, – промолвила она, кладя ладонь на мою левую руку.

– Продолжайте, пожалуйста, – сказал я.

– Потом она повела себя с ним жестоко и прогнала его. С тех пор в нем растет обида. Это чувствовалось все сильнее и сильнее. Самое настоящее безумие.

– Здорового в этом ничего нет, – вновь сказала Фелиситас. – Ненависть сжигает душу.

– И теперь являетесь вы, – продолжала Ренегада. – Я думаю, он ни за что не согласится встретиться с ее сыном. Само звучание вашего имени будет для него невыносимо.

– Он рисовал супергероев и зверюшек из мультфильмов на стенах моей детской, – сказал я. – Я должен его увидеть. И увижу.

Фелиситас и Ренегада многозначительно переглянулись -дескать, бог с ним.