Торопливый ножик. Рассказы - Евгений Андреевич Пермяк

звучала она. Чистый был у неё голосок, и всякие самые разные на ней переливы можно было выигрывать.

Так играл Васятка до школы, а потом, поступив в школу, тоже не забросил своей игры.

Однажды он играл, забравшись на дерево. Коли дедушка называет его соловушкой, то на дереве играть в самый раз.

Разыгравшись и закрыв глаза, Вася не заметил, что под деревом остановился приезжий пожилой человек и с замиранием слушал его игру. Слушал долго, так долго, что даже устал стоять и сел под деревом.

Когда Вася спрыгнул на землю, он очутился лицом к лицу с неизвестным седым, очень красивым, похожим на артиста дяденькой.

Он спросил:

– Милый мой, кто тебя научил такой игре?

– Да никто. Сначала дедушка, а потом сам начал играть…

– Сам? А кто тебе придумывает то, что ты играешь? Не сам же?

– Нет, конечно… – ответил Вася. – Наверно, слышал где-то, но получается это у меня как-то само собой, когда я закрываю глаза.

В этот же день Вася оказался у седого незнакомца в гостинице и там играл ему. Так играл, что прослезил своего слушателя. И тот обнял его. Обнял и сказал:

– Вася, да ты же композитор!

– Кто? – переспросил мальчик.

– Композитор, – повторил тот, – что значит сочинитель музыки. Пока ещё будущий, – поправился незнакомый красивый седой человек, – но несомненный и настоящий.

В совхозе, где жил Васятка с дедушкой, ахнули, узнав от приезжего знаменитого музыканта о такой похвале. И ещё больше удивились не только в совхозе, но и во Дворце культуры, когда пришло из Москвы приглашение в музыкальное училище. Вася приглашался вместе с дедушкой. Как он мог расстаться с ним, да кто бы разлучил их…

А дальше… Дальше шло очень хорошо. Очень. Но не в этом дело.

А дело в том, что многие, очень многие люди, не в одном только совхозе, где жил Васятка, поняли, как важно разглядеть дарование в самом раннем возрасте. И не только музыкальное дарование, а всякое другое… Ведь в любом деле оказываются свои соловьи-соловушки, самоцветные камушки – свои будущие мастера.

Про Вову и кошку

В годы войны у знаменитого сказочника Павла Петровича Бажова жил и воспитывался его шестилетний внук Вова. Вова рос пытливым, но довольно озорным мальчиком. За ним, как говорили в доме Бажовых, нужны глаза да глазки, чтобы мальчуган не напроказничал, не натворил самое неожиданное.

Однажды Вове пришло в голову не просто неожиданное, а невероятное. Он опустил вниз головой в трубу горящего самовара кошку.

Кошка с опалёнными усами и обожжённой мордой ошалело метнулась на шкаф. Она невыносимо громко и душераздирающе кричала, другого слова и не подберёшь. Она будто требовала защиты.

Вова перепугался. Он явно не ожидал этого.

Хотя ожоги были не такими уж страшными, всё же Вова заслуживал хорошей трёпки. Этого я и ждал от Павла Петровича. Он же, будто не заметив случившегося, ничего не сказал. Ни одного слова.

Вмешиваться и что-то советовать человеку намного старше меня мне было неудобно. Тем более неуместно было предлагать наказание.

Наказание пришло на другой день. И какое? Самое неожиданное.

Павел Петрович всего-навсего вывесил под потолком лист бумаги, назвав его «стенной газетой». В ней кратко крупными буквами излагалось совершённое злодеяние и называлось имя виновника.

Сначала такому внушению никто не придал значения. И тот же Вова говорил:

– Подумаешь… Дедушка газету вывесил… Кто её читать будет?..

Вскоре же оказалось, что всякий приходящий читал эту «газету». Читал и громко сокрушался: «Неужели такой хороший мальчик до этого дошёл…» И начинались рассуждения, сожаления минут на двадцать. А Вова прятался за шкафом и слушал, что говорят о нём. Я думаю, это было не лёгкое для мальчика слушание.

Вова и я находились в приятельских отношениях. Я любил проказника. И всё же меня настораживал поступок с кошкой. Что там ни говори, а это была жестокость, хотя, может быть, и не вполне понимаемая им. Вова, заметив, что моё отношение несколько изменилось, однажды подошёл ко мне и сквозь слёзы сказал:

– Я всё понял, но не знаю, что теперь делать… Никто не жалеет меня.

Мальчик так искренне огорчался, так чистосердечно винил себя, что я решил выступить его защитником.

При нём и при всех, кто был дома, я обратился с большой речью к Павлу Петровичу. С такой речью, которая раскрывала бессердечие некоторых детей, не знающих, что такое жестокость.

Я подбирал самые убедительные для возраста Вовы слова, как настоящий судейский защитник, как адвокат, я приводил самые наглядные примеры.

Я обращался даже к пострадавшей – кошке, тёршейся у моих ног, настаивая на помиловании обвиняемого, которое он заслуживает не только потому, что раскаялся, но и потому, что преступление совершено им впервые и по малолетству. Речь я кончил такими словами:

– Дорогой Павел Петрович, вы же не только судья, но и дед вашего перестрадавшего за эти дни внука. Снимите, пожалуйста, эту страшную стенную газету!

– Хорошо, – согласился Павел Петрович, – я сниму её, чтобы не позорить далее честное имя Владимира. Он, как я заметил, стал очень внимателен к выздоравливающей кошке. Но… – поднял Бажов указательный палец, – при условии, если вы письменно поручитесь за него.

Далее началось составление, написание, прочтение поручительского обязательства, которое я подписал.

– Смотрите же, – строго сказал милейший и добрейший Павел Петрович, – вы ручались, с вас и будет самый строжайший спрос…

Газета была торжественно сожжена мною в трубе того же самовара.

Вова после этого отдавал кошке колбасные шкурки, рыбные объедки, не прогонял её, когда эта надоедливая баловница мешала ему. Он проникся уважением и ко мне, почтительно разговаривая теперь со мною на «вы».

Сластёна-своевольник

Большим уже вырос Славик и очень многое знал. Знал он, как чайник кипит, где хлеб растёт, почему ночью темно. Умел Славик отличать ворону от голубя, умел ягоды собирать и башмаки зашнуровывать. Толковым пареньком рос Славик. Во всём.

Знал Славик, что леденцы вкуснее каши, что мороженое лучше щей, что сахарной помадки можно съесть больше, чем хлеба. Многое знал… Одно только было непонятно ему – в чём сила? Почему его товарищи проворнее? Почему они быстрее бегают и выше прыгают, дальше ходят и дольше не устают? Как они могут делать то, что Славик