Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

все бы мы умели хорошо плавать! Но мама плохо плавает. Дина совсем не умеет. Оглядываюсь. Река еще видна. Видны черные точки на ней. Отсюда кажется, что они не плывут, а стоят на месте. Их только течением сносит. Смотрю до тех пор, пока берег не закрывает реку. В небе появились коршуны. Они плавно кружат над степью, как ни в чем не бывало. Один пролетает совсем низко. В когтях у него какой-то темный клочок. Коршун поворачивает по сторонам свой крючковатый клюв и изредка долбит им свою ношу…

8

Деревня появляется неожиданно: она в низине. Хат штук двадцать. Они окружены садами. Во дворах видны яркие пятна подсолнухов. На улице нет ни кур, ни собак, ни мальчишек. Кажется, что в деревне умерли все или сбежали куда-то. Остановившись у первой хаты, проходим с отцом за плетень. Дверь закрыта. Отец стучит черенком кнута. Молчание. Из-за сарая выходит женщина в белой кофточке с черными, как у цыганки, волосами. Большие черные и продолговатые глаза ее под густыми сросшимися бровями щурятся.

— Попить воды можно у вас? — спрашивает отец.

Женщина молчит.

— Нам ненадолго, — подошла мама с Диной, — можем уехать, когда захотите.

Ресницы у женщины дрогнули.

— Можно, можно… чего же нельзя…

Она постучала в дверь:

— Надька! Надька!

За дверью прошлепали босые ноги. Щелкнула задвижка. На пороге показалась девочка ростом с Дину, как и Дина, худенькая, только черноволосая и румяная. Мы вошли.

В хате прохладно. Земляной пол посыпан свежим клевером. Девочка села в угол и принялась перебирать горох. Хозяйка готовит поесть. Отец перевязывает маме руку.

Наконец садимся к столу. Хочется есть, и борща хозяйка налила вкусного, а в горло ничего не идет.

— Боря, почему ты не ешь? — спрашивает мама.

Отец ест борщ. Но, проглотив несколько ложек, выходит торопливо за дверь и вскоре возвращается, утирая губы рукавом. Пьет молоко и, сняв рубашку, ложится на клевере у стены. Весь правый бок у него синий, на плече ссадина.

Хозяйка молча сидит на лавке.

— Так вы у моста были? — спрашивает она.

— Да. У моста.

— Господи! Уж там гудело! Так гудело! Говорят, всех побило…

После обеда мама и хозяйка разговорились. Хозяйка сказала, что хутор их казачий, что казаки все на войне.

— Вы-то можете с детьми пожить, — заканчивает она, глядя на маму, — а тебе, дядька… — казачка не договаривает. — Все тут знают, что мужиков в роду у нас больше нету…

— Я сегодня ночью уйду, — успокаивает отец.

Казачка убирает со стола. Вдруг не доносит тарелки до кухни, ставит их на лавку и присаживается к маме.

— Послушайте, гражданочка, — зашептала она, — вы люди городские, может, знаете, как поступить, что делать…

Казачка шепчет торопливо, испуганно поглядывая на окно, на меня, на дверь.

Третий день за ее садом у болотца лежит раненый. Приполз он, видимо, от Кизиловки, где был бой. В первый день поел борща, а последние два дня в рот ничего не берет. Лежит без сознания.

— Куда он ранен?

— В руку. Рука у него распухла, надулась. И на ноге рана, на ноге заживает, а с рукой плохо! И парень-то молодой! Помочь не знаю как. Мой дед еще жив. Он когда-то лекарил. Сходил посмотрел и сказал: антонов огонь у него…

Я как ни в чем не бывало выхожу на порог. Бегу через сад. Вот кусты. Небольшое болотце, покрытое зеленой ряской и листьями кувшинок. У самой воды ивы и шалаш из веток. Высунувшись из шалаша по пояс, лежит человек в черной косоворотке. Под боком у него валяется смятая простыня. Правого рукава у рубашки нет. А рука похожа на толстое обгорелое бревно, обмотанное тряпкой. Я присаживаюсь и разгоняю мух, облепивших руку. Пальцы почерневшей руки распухли так, что ногтей не видно. На их месте просто дырки. Кожа кое-где лопнула, разошлась, и из трещин выступила прозрачная жидкость.

Послышались шаги. Пришли мама, отец и казачка.

— Ох! Этот уже здесь! — говорит мама.

Осмотр длится недолго.

— Руку нужно отнимать, — говорит мама, — обязательно отнимать, и скорей. Только это может его спасти, Митя. Еще день-два — опухоль перейдет в плечо и наступит полное заражение.

— Вы его у себя спрячете? — отец смотрит на казачку.

— Да! И никто не узнает.

— Пойдемте.

Шагаю за взрослыми. В кустах отстаю и возвращаюсь к раненому. Раздевшись, лезу в воду. Не успеваю окунуться, как выбегаю на берег. На дне болотца полно черных пиявок. Боец не зашевелился. Я присаживаюсь на корточки. Боец что-то пробормотал и поднял голову. Глаз его вначале не вижу. Они где-то подо лбом. Среди черной густой щетины синие, потрескавшиеся губы. За ними два ряда белых зубов. Замечаю глаза. Они смотрят на меня, левая рука бойца лезет под рубаху. Пугаюсь чего-то.

— Дядя, я не немец, — говорю я, — я ваш мальчик!

— Где немцы? — шепотом спрашивают синие губы.

— Их нету. В деревне их нет.

Раненый подается чуть-чуть вперед, левой рукой приподнимает правую и сталкивает ее в воду.

Хочется сказать ему что-нибудь хорошее.

— Вас осмотрели и обязательно помогут. А хозяйка вас спрячет.

Он не слушает. Бегу к хате. Вижу, на лавке лежат топоры. Отец просматривает их. Взяв один, садится и точит его бруском. В печи горит огонь. Хозяйка разрывает на полосы простыню. Когда вода в чугуне закипела, отец сунул в чугун топор, подержал его там и, вынув, завернул в полотенце.

— Место приготовили? — спрашивает он.

— Господи! — казачка заметалась по комнате.

Мне жалко ее, она дрожит.

— Борька, пошли.

У сарая выбираем в поленнице плаху. Кладу ее на плечо, и отправляемся к болотцу. Пояснений мне никаких не нужно. Я все понимаю.

Раненый лежит в том положении, в каком я его покинул. Став над ним, отец за поясницу оттягивает его от воды, пока больная рука раненого не оказывается на земле. В распухшие пальцы впились пиявки. Одна — очень толстая и торчит, как палка. Прутиком хочу оторвать ее, но она присосалась слишком крепко.

— Не трогай, не трогай, — ворчит отец, подкладывая под руку у самого плеча плаху. Боец не приходит в себя.

— Держи здесь. Да не бойся. Прижми!

Берусь за пухлые пальцы. Оказывается, они не мягкие, наоборот, очень твердые. Прижимаю руку к плахе. Голова моя отстраняется как можно дальше, и я отворачиваюсь. Точно так же мы с отцом рубили до войны головы гусям, с которыми бабушка не могла справиться. Тихо. Не смотрю, но хорошо знаю, что происходит: вот отец коснулся острием топора руки. Подержав топор, приподнимает его. Снова приставляет к руке, сильно