Хрустальные города - Евгения Сергеевна Овчинникова

жил на воле, где подстерегают хищники. И питание на юннатке было хорошее, сбалансированное, такого в природе не найдешь. Эти рациональные, статистически достоверные мысли успокаивали.

У мамы закончились командировки и питчинги, она взяла паузу на несколько недель, чтобы «выдохнуть и набраться сил перед новым романом». Но на следующий же день, вернувшись из школы, Настя застала ее на стремянке у маркерной стены. Мама писала план нового романа маркерами разного цвета. Черным – основу сюжета. Он был мрачным, и, пожалуй, ему подходил черный цвет: «Создание и разрушение нового города в сеттинге постапокалипсиса. Главная героиня (Мария?), основательница, рассказывает историю города и о нарастании напряжения между соседними промышленными городами. Параллельная история от лица ГГ – подростка. Он фанатично предан Марии». Дальше зеленым шли «Характеристики персонажей». Красным – «Мир истории».

– Взялась за постап? – спросила Настя.

– Угу, – ответила мама. – Сначала думала писать в сеттинге первобытного общества, но для него у меня нет знаний. А если взять героиню из нашего мира и поместить ее в постапокалипсис – самое то. Правда, над парнем придется поработать. Он не может думать как современный подросток.

– Почему? – спросила Настя.

Мама ответила, не переставая писать:

– Потому что он родился после апокалипсиса и думает не так, как ты.

– Как ты его назовешь? – спросила Настя.

– Пока не знаю. Скорее всего, вместо имен будут клички. Вроде «Цокотуха» или «Окрошка».

Настя засмеялась. Мама насторожилась:

– Что, глупо звучит?

– Нет-нет, что ты!

– Я еще подумаю, – сказала мама.

– Про первобытное общество было бы лучше, – посоветовала Настя.

– Уже не могу, – призналась мама. Она постучала пальцем себе по лбу. – Лавина несется, не остановить.

– Ясно.

Анна спустилась со стремянки и внимательно посмотрела на дочь.

– Как ты себя чувствуешь? Переживаешь о Тимоне?

– Нет, – честно призналась та. – Ему жилось хорошо.

И хоть это было правдой, глаза налились слезами из-за всего разом: Грузина, Тимона и Максима. Мама легко обняла ее, погладила по голове.

– Я сегодня хочу поболтаться. Поедешь со мной?

«Поболтаться» значило ездить по городу без цели, выходить и гулять там, где понравилось. «Поболтаться» значило время, проведенное наедине с мамой, почти без разговоров, без намеченного заранее пути.

Выехали почти в одиннадцать. Настя застряла на домашке, и родители на пару объясняли ей физику, было непонятно и хотелось спать. В конце концов папа продиктовал, что именно нужно писать, и на этом уроки были окончены. Настя оделась потеплее, вышла к машине, пока мама отвечала на письма и собиралась.

Машин было мало, и без их мельтешения виды освещенного Смольного собора, моста и набережной были грандиознее. За мостом притормозили у шашлычной и вышли на берег Охты. Спустились к реке, но быстро вернулись на улицу – гулять по пустой тропинке вдоль реки было страшно. Тропинку здесь протоптали широкую и крепкую, на ней виднелись собачьи следы.

– Поехали, может, домой? – предложила мама.

Настя отрицательно помотала головой. Они катались по опустевшим улицам, разглядывая редких пешеходов.

Примерно через полчаса мама осторожно спросила:

– А как… Максим?

Настя смотрела вперед, на дорогу.

– Нормально. В классе его любят. Ну, не то чтобы сильно, но нормально, – поправилась она.

– Как он учится?

– Хорошо, кроме английского. У него была обычная школа.

– Ну тогда да, – задумчиво сказала мама.

Они притормозили у перехода. Мужчина побежал по зебре, поблагодарив маму кивком. Мама кивнула ему в ответ.

– Какая у него семья, ты знаешь?

– Мама, сестра. Сестра не родная, они вроде из детского дома ее взяли.

– Папа есть?

Настя пожала плечами:

– Кажется, нет. Он давно пропал, Максим плохо его помнит.

– Он воевал? – спросила мама.

– Э-э-э, не знаю, – протянула Настя. – Максим не говорил. Сейчас они живут у тети, она работает в Раухфусе[1] медсестрой. А мама какой-то крутой дефектолог.

– Если его мать до сих пор не приехала, скорее всего, они уедут. – Мама – коротко посмотрела на Настю.

Это предположение развернулось в Настином сознании огромным черным цветком. Она отвернулась к окну и сморщилась, стараясь не заплакать.

– Не переживай, – подбодрила мама. – Сейчас можно общаться и на расстоянии. Если вы захотите, конечно.

– Захотим, – тихо ответила Настя.

– Ты уже совсем взрослый человек. – Насте показалось, что она сказала это с сожалением. – Если тебе будет плохо или грустно, надо все заканчивать и уходить.

– Ты так делала? – спросила она.

Профиль мамы красиво очерчивали фонари вдоль дороги.

– Нет, не приходилось, – призналась та. – Мы с папой поженились в девятнадцать.

«А сама советуешь», – уныло подумала Настя.

Они молча проехали несколько улиц. Мама заерзала. «Сейчас что-то выдаст», – догадалась Настя.

– Ты все знаешь о средствах контрацепции? – выдала мама.

– МАМА!!!

– ЧТО?!

– Ну блин!!! – возмутилась Настя и рассмеялась.

– Все-все, ладно, – примирительно сказала мама.

Они смеялись, пока мама не стала разворачиваться у какого-то парка.

– Давай походим? – предложила она.

Это оказался Муринский парк. Мама тревожно оглядывалась, но парк был хорошо освещен изогнутыми, тонкими, словно проволока, фонарями, гуляли собачники. Настя прямо физически почувствовала, что мамина тревога уходит, растворяется в холодном воздухе. Скверно, наверное, нервничать обо всем на свете.

Ночью Настя бродила по квартире и не могла найти спокойного места. Черный цветок отчаяния распускался, ронял лепестки, но на их месте вырастали новые, новые и новые.

Следующим утром Настя спросила у Максима о его маме.

Глава 17. Приезд мамы

Настя несколько раз задавала вопрос о предполагаемом отъезде Максима, и тот сам начал тревожиться, не думает ли мама вернуться в Мариуполь. А спрашивать боялся. Хотелось, чтобы все рассосалось само собой – неприкаянное житье у тетки, разлука с мамой… Мамины поиски, поначалу шедшие бодро, зашли в тупик. Мертвый отец – это не плохо, так думал Максим. Мертвый отец – это определенность. По напряженному маминому голосу, по тягучести, с которой она отвечала на его вопросы про отца, Максиму казалось, что она что-то недоговаривает, а иногда – что ей самой тяжело говорить о муже. Поэтому расспрашивать перестал, оставил мать (и отца) в покое.

Покой. Выбравшись из кокона ПТСР, побывав дома у Насти, Коли и ребят из класса, Максим осознал, как ему хочется покоя. Возвращаясь в теткину коммуналку, он раздражался, начиная с порога, при виде стопок связанных бечевкой газет, висящих на стене с незапамятных времен велосипедов, никому не нужного хлама: старых коньков, лыж, санок, подборок журналов, одежды и обуви, оставшихся от предыдущих жильцов, но все же хранимых на полках, прикрытых пыльными занавесками. Весь этот грандиозный хлам отнимал силы уже на входе. Максиму казалось иной раз, что даже случайные