Аркадия - Эрин Дум

Я хотел что-то сказать, заставить его услышать МОЙ голос, но я не мог этого сделать.

Я была слишком сосредоточена на его руках, слишком оглушена моим сердцем, слишком угнетена мускулистым животом, трущимся о мою спину.

Мой живот извивался. Икры дрожали от напряжения. Щеки пылали. Пот и вода чередовались на моей коже, холод и жар, озноб и приливы. Онемение, расположенное внизу, под тазом, медленно высасывало каждую энергию, как сладострастная спираль, и мое дыхание становилось прерывистым.

Его пятки напряглись, живот скользнул вперед, его пальцы стимулировали дергающееся мясо один, два, три раза, и я больше не знал, куда идти. Я прижалась к стеклу, шея у меня почти болела, когда он заставил меня посмотреть на него, и мои глаза столкнулись с его, прежде чем судорожный разряд распространился на меня в каждом нервном окончании.

И чувства взорвались.

Этот раскаленный рев хлынул в мою кровь, и я весь напрягся, весь, пронизанный каждой каплей, каждой крошечной искрой. Андрас не отпускал челюсть. Он смотрел прямо на меня в томных радужках, когда этот экстаз проносился сквозь мои липкие ресницы, вылупившиеся к нему, как измученные цветы.

Мои силы истощились одним ударом. Я повернулась на себя и уперлась лопатками в панель, скользя плоско на землю.

Он сделал шаг назад. Внезапно он посмотрел на меня сверху, как будто хотел отойти от меня, как будто этот душ стал слишком маленьким для нас обоих, почти душным.

"Может быть, теперь ты больше не скажешь мне, что я не могу прикоснуться к тебе».

25

От души

"Хочешь выпить?»

"Нет, спасибо. Мои страдания мне нравятся».

Андрас

Была проблема.

На самом деле, было много больших проблем.

Первый был ростом метр семьдесят, ему едва исполнилось девятнадцать, и два глаза способны убить – нет, трахнуть-взрослого человека.

Во-вторых, мне пришлось немедленно бросить ее в эту ванную, иначе я бы в конечном итоге жестоко врезался в мыльницу в форме лягушки моей сестры.

В другом случае, если бы не она, я бы с удовольствием экспериментировал с тем, где я лучше всего ее ношу: отражение в зеркале, когда она наклоняется над раковиной из лавового камня или даже против окна с двойным остеклением, где любой, заглядывая вверх, мог бы увидеть с улицы ее восхитительные сиськи лицом к небу.

Но третья, большая проблема, заключалась в том, что вместо этого речь шла именно о ней.

Мирей.

И чувство ее такой тесной, такой податливой и чувствительной, когда единственное, что она обычно показывала, - это тот характерный бой, которым она царапала и оскорбляла кого-либо, заставило меня увидеть Бога, в которого я не верил.

Я стал святым только из-за силы воли, которая служила мне, чтобы не навалиться на его заостренное маленькое тело.

Однако четвертая проблема-почему да, я был таким фруктовым

к тому времени, когда я начал их считать, дело было не только в этом.

Было больше.

Она приказывала мне не прикасаться к ней, но потом дрожала, как только я это сделал.

Она кричала на меня, что ненавидит меня, а потом ныряла в мои объятия, словно доверяла только мне.

Была она, которая заставляла меня чувствовать странную потребность, заставляла меня пьяно следовать за ней до ее дома только потому, что я хотел быть вместе.

Я больше не мог думать ни о чем другом.

То, что я хотел, было...

"Что?"- жевал я сквозь зубы. Сигарета свисала с моих губ, и взгляд ее был бешен. Как всегда. Скрестив руки, одна нога прижалась к краю ванны, в которой я лежал, я заперся в гостевой ванной, как придурок, которым я был в конце концов.

По крайней мере, это был выходной день в клубе.

"Олле!"Моя сестра, только что вернувшаяся с утренней прогулки с Кармен, сидела на моем тазу и выдувала мыльные пузыри, выплевывая через пластиковое кольцо. Она смеялась, не обращая внимания на психические расстройства того идиота, которого она имела для брата, и это было хорошо.

«Если ты станешь такой, как она, я отправлю тебя в монастырь, - пробормотал я. "Найди себе нормального парня и увидишь, что ты поздно повзрослеешь. И улыбайтесь мало, что из идиотов вокруг слишком много"»

Еще один пузырь лопнул у меня на носу.

Я остался терпеть это жалкое наказание, не дрогнув. В глубине души я был жалок.

Мой отец хотел запереть меня, как зверя, и бросить ключ, единственная женщина, которую я когда-либо впускал в свою жизнь, пыталась помочь ему в намерении, и я ломал голову над причинами, по которым я не мог уложить маленькую девочку в постель.

Она не обычная девочка.

Это Мирея.

«Я понял, - прорычал я, и Олли хихикнул, словно разговаривал с ней. "И что?»

«Она». Он указал на пузырек, и мое настроение ухудшилось.

Да, согласитесь, она была очень красива.

Но это был не ответ.

Во всяком случае, пятая проблема.

Мирея никогда не шла другим путем. С тех пор, как я познакомился с ней, она никогда не смотрела на меня с тем мечтательным обожанием или тем желанием, которое я обычно вызывал в женском роде.

Он никогда не проявлял ни страха, ни трепета.

Только гордость и неукротимая закалка, от которых кружится голова.

Я всегда верил, что меня преследует его внешний вид, но правда заключалась в том, что горячая, боевая сила, которую он имел внутри, прибила мое сердце к стене с самого первого момента.

Это был неиссякаемый источник нектара. Это бушевало, возбуждало меня, питало мое эго и давало ему то внимание, к которому он стремился.

Она была чистым керосином, и я, с возвышенной ухмылкой и сигаретой, зажатой между губами, почувствовал спазматическое желание щелкнуть зажигалкой и увидеть, как ее пламя превратит меня в пепел. Это была обычная привычка уничтожать меня, сжигать и наслаждаться ею.

До этого момента я знал только этот способ существования и самоутверждения: через капающие взгляды других, их жестокую враждебность, их искаженные чувства, все направленные на меня, единственные, которые прославляли мое присутствие и позволяли мне чувствовать себя живым и рассмотренным.

Виза.

Но с ней что-то вышло из-под контроля.

Я потерял контроль.

И теперь единственный человек, который вызвал у меня все это внимание, стоял, подбадривая меня сентиментально

по отношению к другой женщине, как будто мне наплевать.

"Какая дерьмовая жизнь"»

"Эда".

- Эй, - буркнул я, кладя руки на ножки. "Что это за слова? Олли моргнула. "Это не сказано. Я взрослый. Ты нет».

Как будто она догадалась о крайней несправедливости, стоящей