Попаданка в 1812: Любить и не сдаваться - Лилия Орланд

скорлупу. Я не умею читать мысли, поэтому не знаю, что ты думаешь и чего ты хочешь, до тех пор, пока ты сам об этом не скажешь.

– Я буду говорить, – пообещал он, проникновенно глядя мне в глаза.

– Уверен? – я усмехнулась, хотя очень хотелось поверить.

– Напоминай мне, если забуду, – попросил он, склоняясь к моему лицу.

Я хотела отпрянуть, но решила, что мы оба заслужили награду за этот разговор. Оказывается, понимать друг друга не так и сложно.

Недельная поездка в Смоленск не обошлась без последствий. Нога, которую не следовало перенапрягать, разболелась так, что у Лисовского подскочила температура. Я боялась, что снова началось воспаление. Однако всё обошлось, хотя два дня Андрей почти не мог вставать с постели, мучаясь от боли.

Я переживала на него и ругала за легкомыслие.

– Когда ты повзрослеешь, Андрей? Ты один раз уже сделал себе хуже своим бараньим упрямством. Хочешь повторить? У тебя – жена и дочь, ты должен думать о нас.

Да, он ездил не просто так. Лисовский нанял стряпчего для восстановления моих документов. Нашёл архитектора, который будет строить усадьбу. Но всё это прекрасно подождало бы до конца зимы, когда рубцы подживут и не станут взрываться от боли при каждом неловком движении.

– Ты слишком порывистый, тебе нужно научиться оценивать свои силы, – пыталась до него достучаться.

– Кать, как ты не понимаешь, не могу я сидеть без дела. Я от этого хирею, как будто зарастаю мхом.

Я понимала, что он привык к другой жизни. Ему трудно перестроиться. Но придётся, потому что дороги обратно уже нет. Из военного ведомства пришло письмо с благодарностью за службу и сообщением о выходе ротмистра Лисовского в отставку.

Я боялась, он снова закроется. Однако Андрей сделал правильные выводы из нашего разговора и начал строить планы на будущее. Правда, пока в виде вопросов, и лишь когда мы оставались в тишине его комнаты.

А я выбрала день, когда ему стало лучше, велела Машке присматривать за папа´ и отправилась в Васильевское.

Сердце билось в предвкушении. Я уже и не вспоминала, что впервые увидела усадьбу несколько месяцев назад. Уже разорённой. В душе я считала её домом. Туда хотела вернуться, там жить и стать счастливой.

Трошка сидел впереди, правя Звёздочкой. Мужу Авдотьи было под шестьдесят, с седой лохматой бородой и вечно встрёпанными редкими волосами, сейчас прикрытыми ушастой шапкой.

Я тоже оделась потеплее, в крестьянскую одежду, за неимением своей. Платья и шубка из Беззабот не годились для поездки на открытых ветру и морозу дровнях.

Трофим хорошо знал округу, часто сворачивал с дороги, сокращая путь. Правда, лошадка вязла в снегу, и приходилось слезать с саней, чтобы облегчить вес. Однако я даже радовалась возможности пройтись по протоптанному копытами и полозьями снегу.

Мы подошли к Васильевскому со стороны реки. Усадьба была занесена снегом, скрывавшим разруху. И выглядела даже миленько. Пока в глаза не бросалось пустое место на высоком берегу, где стоял господский дом.

Сердце кольнуло острой иголкой.

Ничего, мы всё отстроим. Будет лучше, чем раньше. Скоро приедет архитектор, предложит свои варианты.

Я загнала тяжёлые мысли подальше и указала Трофиму в сторону сада, за которым прятался погреб.

Когда мы подошли ближе, стали видны частые цепочки следов. Иногда они перекрывали друг друга. Здесь кто-то ходил. И весьма часто.

Я насторожилась, указала Трошке на следы. Он остановил лошадь.

– Может, туточки обождёте, Катерина Пална? А я гляну, чего там?