Лотос и роза - Марья Зеленая

— Послезавтра прибудем в Шанхай, — бросил через плечо. — Готовься.

Вышел. Щелкнул замок.

Виктория осталась стоять у переборки. Дрожала — мелко, неостановимо, от плеч до кончиков пальцев. Ноги подкашивались, по спине катился холодный пот. Но она не села. Не сползла на пол. Стояла, прижавшись спиной к твердому дереву, и дышала — осторожно, неглубоко, словно глубокий вдох мог что-то сломать.

Я сказала это вслух.

* * *

Она провалилась в сон под самое утро — тяжелый, без сновидений, как будто кто-то задул свечу и наступила темнота.

Стук в дверь вырвал ее обратно.

Виктория открыла глаза. Потолок. Деревянные панели в сером свете утра. Пароход.

— Войдите, — сказала она и не узнала собственный надтреснутый голос.

Дверь распахнулась. Юнга — веснушчатый, с рыжими вихрами — вошел, не глядя на нее, поставил на стол поднос и вышел. Даже не взглянул.

Щелкнул замок.

Виктория села на койке и на секунду зажмурилась. Голова была тяжелой, будто набитой камнями. Все ныло — две бессонные ночи подряд давали о себе знать.

Она посмотрела на поднос.

Яичница с беконом — желтая, блестящая от жира, с темными поджаристыми краями. Хлеб, нарезанный толстыми ломтями. Кружка с чаем, от которой поднимался пар. Обычный завтрак, сытный и плотный — такой, от которого в другое время у нее бы потекли слюнки.

Виктория встала. Сделала шаг к столу.

Она любила бекон — любила этот запах дымка и соли, хрустящей корочки, воскресного утра. Но сейчас из-под этой привычной теплоты лезло что-то другое — прогорклое, приторно-жирное, тошнотворное.

Желудок взбунтовался. Виктория едва успела опуститься на колени и вытащить из-под койки ночной горшок.

Ее вырвало быстро и жестко, до слез, до дрожи в ногах. Она стояла на четвереньках, опираясь на койку, и дышала открытым ртом, пока все не прошло.

Потом поднялась, добралась до умывальника. Прополоскала рот. Плеснула воды в лицо — холодная, почти ледяная. Полегчало.

Села на койку. Смотрела на поднос — на эту дымящуюся яичницу, которую не могла заставить себя съесть, хотя от голода кружилась голова.

«Качка, — подумала она. — Просто качка. Морская болезнь».

Но пароход шел ровно. Янцзы была спокойной, почти неподвижной в это утро — ни ряби, но волн. Машина работала размеренно, без перебоев. Качки не было никакой.

Позапрошлой ночью в гареме она точно так же едва успела добежать до ночного горшка. И тем утром, еще в павильоне — то же самое. Она тогда решила: нервы, страх.

Но три дня подряд…

Виктория сидела неподвижно, и что-то холодное, тихое начало подниматься внутри — медленно, как вода, прибывающая в трюм. Она попробовала остановить эту мысль. Не смогла.

«Когда у меня последний раз были месячные?»

Память потянулась назад — через недели в гареме, через Нанкин, через плавание на джонке…

Слишком давно.

Последний раз — еще в Шанхае, когда Ричард вернулся из похода. Еще до побега.

До той ночи в заброшенном храме…

Нет, это просто нервное расстройство. Доктор как-то говорил ей, что женская природа хрупка — любое потрясение может нарушить естественный ход вещей.

Но рука уже лежала на животе.

Она не заметила, как это вышло. Просто обнаружила — ладонь прижата к шелку, пальцы бережно согнуты.

Виктория замерла.

Не может быть. Она бесплодна. Ричард твердил это три года подряд. Три года — нет детей, значит, она пустая, значит, ее вина, значит, в ее теле какой-то дефект. Три года она в это верила.

А если он просто лгал? Как лгал обо всем остальном?

По спине пробежал холодок. Виктория отдернула руку от живота. Встала. Пересекла каюту и прижалась лбом к иллюминатору.

За мутным стеклом плыли берега Янцзы — зеленые, высокие и совершенно равнодушные к тому, что происходит в тесной каюте военного парохода.

Нет. Не сейчас. Сначала — выжить. Потом.

* * *

Оставшийся день прошел в полузабытьи.

Ричард не приходил. После завтрака, который Виктория так и не смогла съесть, — только чай, маленькими глотками, — она легла на койку и больше не вставала. Тело само приняло решение: все, больше не могу. Она лежала, смотрела в потолок, слушала стук машины и голоса наверху. Мысли приходили и уходили сами, как облака: Юньфэй, храм, дождь, лицо Ричарда в желтом свете керосиновой лампы, снова Юньфэй.

Иногда проваливалась в сон — тяжелый, без отдыха. Просыпалась через час, через два, не зная, сколько времени прошло. Свет за иллюминатором менялся — из белого в золотой, из золотого в серый, потом в черноту. Юнга приносил ей еду — она не притрагивалась.

Ночью лежала в темноте, слушала, как за бортом плещется вода, и чувствовала только одно: огромную усталость от всего — от страха, от горя, от самой себя. Думать не было сил. Бояться — тоже.

Заснула по-настоящему уже глубокой ночью — без снов.

Наутро она проснулась сама.

Что-то изменилось. Машина. Два дня Виктория слушала этот стук, не замечая, — и теперь именно его изменение разбудило ее. Ритм сбился, стал редким, прерывистым, с хрипом выпускаемого пара. Потом — глухой удар о причал, скрип дерева, звон цепей. По палубе затопали сапоги.

Виктория встала и подошла к иллюминатору.

Пристань. Мокрые доски причала. У складов копошились кули — тащили тюки, перекрикивались, не поднимая голов. Дальше белели фасады торговых домов. На флагштоке у консульства развевался британский флаг.

Шанхай.

Она сбежала отсюда два месяца назад, думала — навсегда. А круг замкнулся, и город стоит как стоял, не зная, что она побывала в самом сердце тайпинского восстания, и что любила человека, которого больше нет.

За дверью раздались шаги. Она узнала их — не задумываясь, на уровне тела, которое за три года научилось их узнавать.

Вошел Ричард с темным плащом на руке. Окинул Викторию оценивающим взглядом, протянул плащ:

— Надень. Голову закрой капюшоном.

Виктория подчинилась. Накинула на плечи, запахнула на груди, набросила капюшон — тяжелая ткань упала на лицо, отгораживая от мира. Пальцы не дрожали. Она сама удивилась тому, что они не дрожали.

Ричард взял ее под руку и вывел на палубу.

После каюты воздух ударил в лицо неожиданно резко — влажный, речной, с привкусом дыма и рыбы. Виктория невольно зажмурилась. Она слишком долго была заперта — сначала гаремный павильон, теперь эта каюта — и мир снаружи навалился разом: слишком много неба, слишком много воды, слишком много людей.

— Кэрроу, старина, — навстречу шагнул капитан. — Счастливо добраться. Береги жену.