Гроза над Неаполем - Алексей Сергеевич Фирсов

незыблемости. А потом гора просто чихнула, и от их великой цивилизации остались лишь эти черепки да гипсовые слепки их скорченных в агонии тел.

Он повернулся и посмотрел на Везувий. В его темных глазах отразилась какая-то мрачная, почти пугающая ирония.

— История любит такие шутки, не находите?

— Вы проводите параллели с днем сегодняшним, Ваше Преосвященство? — спросила я, раскрывая светлый кружевной зонтик, чтобы спрятаться от палящего солнца.

Кардинал галантно улыбнулся мне.

— Вы невероятно проницательны, графиня. Да, я говорю о Франции. Версаль тоже казался незыблемым. Король Людовик считал свою власть данной от Бога и защищенной веками традиций. А теперь... политический Везувий похоронил их под слоем пепла. Только вместо раскаленной пемзы с неба падают головы аристократов.

— Разница лишь в том, монсеньор, — сухо возразил Василий Петрович, возобновляя шаг, — что извержение вулкана — это стихия, слепая и безжалостная. А извержение французской революции было подготовлено самими людьми. Их гордыней, их слабым монархом и их философами, которые слишком долго рассуждали о равенстве в модных салонах.

Руффо остановился у руин древнего термополия — античной харчевни. Он провел рукой по гладкому мрамору прилавка, где когда-то стояли кувшины с горячей едой.

— Стихию тоже можно направлять, граф, — тихо, но с пугающей убежденностью произнес прелат. — Да, философы разбудили толпу. Но толпа — это лишь магма. Она течет туда, куда ей позволяют течь. Якобинцы в Париже сейчас пытаются управлять этим потоком, выстраивая каналы из гильотин. Но они забывают одно важное правило архитектуры.

— Какое же? — поинтересовалась я, чувствуя, как холодеют руки, несмотря на жару.

— Нельзя строить новое здание на гнилом фундаменте из человеческого страха, — кардинал повернулся к нам, и его орлиный профиль четко вырисовался на фоне голубого неба. — Французы разрушили алтари. Они отняли у народа веру в Бога, предложив взамен бумажную конституцию. Но человек не пойдет умирать за параграф закона. Он пойдет умирать только за веру.

Он сделал шаг к нам, и его голос зазвучал ниже, обретая ту самую стальную твердость, которую я заметила во время нашего ужина на вилле.

— Если эта французская магма когда-нибудь докатится до наших границ, до Неаполя... мы не сможем остановить её регулярными армиями или дипломатическими нотами. Выкатывать пушки против идеи — бессмысленно.

— И что же вы предлагаете, Ваше Преосвященство? — Василий Петрович сузил глаза, внимательно изучая собеседника. Старый дипломат чувствовал, что сейчас кардинал говорит не просто ради светской беседы.

— Против ложной идеи можно выставить только идею истинную, — жестко, без тени улыбки ответил Руффо. — Если они придут сюда со своим «деревом свободы», мы должны поднять крест. Они говорят о правах человека, а мы должны говорить о священном долге перед Мадонной и Королем. Французы разбудили в людях зверя. Значит, чтобы их остановить, нужно разбудить в нашем народе святого фанатика. И направить гнев крестьян, их слепую, темную веру против тех, кто посмел осквернить алтари.

Над мертвыми улицами Помпей повисла тяжелая тишина.

Я смотрела на этого человека в черной сутане и видела перед собой не служителя милосердного Бога. Я видела блестящего, циничного и абсолютно безжалостного полководца. Мои исторические знания из двадцать первого века кричали мне: он не шутит. Он действительно это сделает. Он создаст армию из крестьян, вооруженных косами и вилами, и поведет их убивать во имя креста. Он зальет кровью всю Италию, оправдывая это священной войной.

Василий Петрович тяжело оперся на трость.

— То, о чем вы говорите, монсеньор, это война на истребление, — глухо произнес граф. — Вы предлагаете ответить террором на террор. Если вы вооружите толпу крестьян и назовете это «святым делом», вы не сможете их контролировать. Они начнут убивать всех подряд: виноватых, правых, тех, кто просто носит чистое белье или читает книги. Это будет резня.

Кардинал Руффо медленно подошел к нам. На его губах вновь заиграла та самая тонкая, светская полуулыбка, но глаза оставались ледяными.

— Мой дорогой граф Воронцов... Неужели вы, человек, стоявший у трона великой Российской Империи, верите, что империи спасают в белых перчатках? У вас же был этот, как его-Пугачев? — он мягко коснулся плеча моего мужа. — Чтобы очистить авгиевы конюшни, Гераклу пришлось пустить через них реку, которая смыла всё на своем пути. Если цена спасения монархии и церкви — это кровь... что ж. Господь милостив. Он отличит своих от чужих.

Мы возвращались в Неаполь на закате.

Солнце опускалось в воды залива, окрашивая всё вокруг в густые, багровые тона. Везувий за нашими спинами медленно растворялся в сумерках.

Я сидела в коляске, плотно укутавшись в шаль, и меня била легкая дрожь. Кардинал Руффо ехал рядом, спокойно и умиротворенно читая свой бревиарий, словно часом ранее он не рассуждал о массовых казнях во имя святого престола.

Василий Петрович взял мою руку и крепко, ободряюще сжал её. Его глаза в полумраке встретились с моими. В них не было слов, но я прочитала его мысль абсолютно ясно.

В каждом антикваре действительно дремал инквизитор. И этот инквизитор уже начал просыпаться. Гроза над Неаполем собиралась неотвратимо, и её предвестником был не гром, а тихий шелест страниц в руках утонченного кардинала.

глава девятая

Глава 9: Призрак русского бунта

Мы вернулись на виллу уже в полной темноте. Южная ночь опустилась на побережье стремительно, укрыв черным бархатом и зловещий силуэт Везувия, и мертвые улицы Помпей, которые мы покинули несколько часов назад.

Ужин прошел в тягостном молчании. Слова кардинала Руффо о «святом фанатизме» и крестьянской армии продолжали звучать в моих ушах, словно лязг точимого лезвия. Я почти не притронулась к еде. Василий Петрович тоже был погружен в свои мысли, машинально вращая в пальцах тонкую ножку хрустального бокала.

Когда слуги убрали со стола, граф не пошел в кабинет, как делал обычно. Он взял графин с коньяком и прошел за мной в малую гостиную, где в камине тлели угли, разгоняя вечернюю сырость.

— Вы дрожите, Аннушка, — тихо произнес он, набрасывая мне на плечи теплую кашемировую шаль. Он налил себе коньяка, сел в кресло напротив и тяжело посмотрел на огонь. — Наш ученый прелат сегодня изрядно напугал вас своими откровениями.

— Он не просто напугал меня, Василий Петрович. Он привел меня в ужас, — я плотнее закуталась в шаль. — Я знаю историю. Я знаю, что он не бросает слов на ветер. Когда придет