Когда сбываются мечты - Ханна Грейс

– Это не моя вина, я же просил тебя собраться. Я думал, что твоя прическа и должна выглядеть как клубок. Или как там его. Небрежный пучок.

К ее щекам возвращается румянец, пусть даже от гнева.

– Ты серьезно так поступаешь со мной? Серьезно?

Я начинаю думать, что, возможно, облажался.

– Я просто хочу, чтобы мама взглянула на тебя и пообещала мне, что ты не умираешь. Потому что, хотя логически я понимаю, что это не так, какой-то назойливый голосок в голове утверждает, что, возможно, и так. Но ты, – я понижаю голос, чтобы он не разносился эхом по дому, – отказываешься. Обратиться. За помощью.

– Становится только хуже. Ладно, хорошо. Я сделаю это ради тебя. Мне жаль, что заставила тебя беспокоиться.

– Не надо делать это ради меня, сделай ради себя. Отнесись серьезно к тому, что ты больна. Это все, чего я хочу. – Обхватив меня руками за талию, она прячет голову на моей груди. Надеюсь, у нее не течет из носа. Я целую ее в макушку, и пучок щекочет мне нос. – Мне это нравится, но с каждым днем вероятность того, что я заражусь твоими микробами, возрастает.

– Вы там собираетесь зайти поздороваться или решили удрать? – кричит мама из кухни.

– У твоей мамы южный акцент. – Хэлли смотрит на меня большими глазами.

– Ты разве меня не слушала? Я же рассказывал тебе, что она из Техаса.

Она смеется и закрывает глаза, качая головой.

– Знаю, но по какой-то причине я ожидала, что она будет говорить, как ты, только, не знаю, более женственно. Глупо, я знаю… Ладно, если я ей не понравлюсь, тебе придется убедить ее дать мне второй шанс, потому что сейчас я не в лучшей форме, – предупреждает Хэлли, застегивая кардиган и поправляя платье. Затем снова расстегивает кардиган. – Я не знаю, что делаю; мне слишком жарко, и я волнуюсь.

– Идем. Она тебя полюбит, – говорю я, беря ее за руку.

К счастью, Хэлли не сопротивляется, когда я веду ее на кухню, но в ее походке определенно чувствуется нерешительность. Я держу ее за руку, чтобы она не убежала, и, как я и предполагал, мама добавляет зелень в кастрюлю с супом, стоящую рядом с ее рабочим ноутбуком и бокалом вина.

– Привет, золотце. Суп почти готов. – Она поднимает взгляд от кастрюли и смотрит мимо меня на Хэлли. – Хэлли, так приятно познакомиться с тобой, дорогая. Я Мария. – Она поворачивает одну из ручек на плите, снимает фартук и, раскрыв объятия, быстро обходит кухонный остров. – Пожалуйста, не бойся. Генри сказал, что ты неважно себя чувствуешь. Бедная девочка.

Мама обнимает Хэлли, но Хэлли не отпускает мою руку, крепко ее сжимая, и приобнимает маму в ответ другой рукой. Видя, как она нервничает, я думаю, что мне, наверное, просто стоило отвезти ее к врачу. Когда мама наконец отпускает Хэлли, она обхватывает ладонями мое лицо и целует в щеку.

– Ты стал выше ростом?

– Почему ты ведешь себя так, будто не видела меня на прошлой неделе? – Я усаживаю Хэлли на стул за кухонным островом.

– И почему ты ведешь себя так, будто больше не растешь? – парирует она, возвращаясь к плите.

– За последнюю неделю я не стал выше ростом.

– Хэлли, дорогая. Ты предпочитаешь лапшу в бульоне или отдельно? – Хэлли смотрит на меня, ожидая указаний, как будто это какой-то тест. – Когда Генри был маленьким, каждые несколько месяцев у него болело горло, и он ел только куриный суп с лапшой. Но он отказывался его есть, если лапша касалась моркови. Хотя нам он об этом не говорил; пришлось выяснять, почему он плачет, методом исключения.

– И с тех пор я только и слышу об этом, – бормочу я.

– Говори громко, чтобы тебя услышали, или помолчи, золотце, – невозмутимо парирует мама. – Думаю, в тот год я приготовила больше супа, чем любая семья на Западном побережье. Так что теперь это семейная традиция – подавать лапшу отдельно, но, если хочешь, в твою порцию я положу лапшу в тарелку.

– Отдельно, звучит неплохо, спасибо, – вежливо отвечает Хэлли; со мной она никогда так вежливо не разговаривала.

Мама и Хэлли разговаривают. Вернее, мама задает Хэлли вопросы о том, откуда она, что изучает, какие у нее увлечения. И Хэлли отвечает тем же вежливым тоном, вместо того чтобы сказать: «Отвалите от меня, я больна». Я постукиваю пальцами по мраморной столешнице и покачиваю ногой вверх-вниз, пока слушаю, как они все болтают и болтают.

– Чем ты так недоволен? – спрашивает мама, многозначительно глядя на меня.

– Ты собираешься ее осмотреть? Она очень больна. – Меня буквально переполняет нервная энергия, и я не могу усидеть на месте. Мне просто нужно перестать зацикливаться на этом, но я не могу. Выражение ее лица смягчается.

– Я подумала, что было бы вежливо дать бедной девочке поесть горячего, прежде чем я начну тыкать в нее пальцем, Генри. Я слышала, что ты упрямая, Хэлли. – Хэлли открывает рот, но не издает ни звука. – Это вполне подходит моему сыну, который, когда захочет, упрям как осел. Разве не так, золотце?

Теперь моя очередь промолчать, потому что каким образом я попал под раздачу, если неправа Хэлли?

Мама смеется себе под нос.

– Похожи на пару золотых рыбок. Сейчас найду градусник.

Когда она исчезает, Хэлли поворачивается ко мне.

– Поверить не могу, что ты сказал своей маме, что я упрямая! Теперь она будет думать, что я неблагодарная и у меня тяжелый характер. Таким будет ее первое впечатление обо мне. Да я даже не упрямая; я буквально всегда соглашаюсь делать все для всех, именно поэтому и заболела.

Если она раздражена, то я раздражен еще больше.

– Вот именно. Ты все время делаешь все для всех и от этого заболеваешь, и ты никогда не думаешь о себе.

– Когда я делаю что-то для тебя, то это не проблема! – возмущается она, и я хочу возразить, но она права. Я отношусь к этому по-другому, когда мне это выгодно. – Я не это имела в виду, Генри. Прости. Я просто ворчу, потому что устала болеть. Ты прав, мне следовало сходить к врачу на прошлой неделе. Я просто… У меня нет оправданий. Прости, что заставила тебя так волноваться.

– Я не хочу быть первым в твоем списке приоритетов. То есть я хочу быть вторым, но сначала ты. Я хочу, чтобы ты начала думать в первую очередь о себе.

– Я тебя услышала, – говорит она. Быстро оглядев кухню и убедившись, что мы одни, она наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку. – Не хочу заразить тебя