Не убегай - Амина Асхадова

Шахом, которого раньше я даже не знала.

— Я не уточнил при нашем знакомстве…

— Что… — я шумно сглатываю. — Что ты не уточнил?

Его кадык дергается, и Мурад делает шаг вперед, загоняя меня в угол.

— По шкале от одного до десяти, на сколько ты любишь боль?

Глава 58

Мурад

В груди у меня творится что-то ненормальное.

Будто кто-то вывернул сердце наизнанку и теперь медленно сжимает его в кулаке.

Впрочем, не кто-то, а одна конкретная особа.

В которую я влюбился, блядь, как зеленый пацан, а теперь приходится потрошить себя изнутри, чтобы заставить себя снова чувствовать, а оно нихуя…

Не получается больше чувствовать.

Там все нахуй атрофировано.

В голове нет мыслей. Там нет ни порядка, ни логики — только ебучий ураган из пустоты.

«По шкале от одного до десяти, насколько ты любишь боль?»

Она не ответила на мой вопрос.

Промолчала, упрямо поджав губы.

А я ждал ее ответа как конченный придурок и так и не дождался.

Что ж, придется гадать самому…

Я заторможенно скольжу взглядом по ее комнате.

Осмысление всех событий сейчас приходит с большим опозданием, ибо внутри все атрофировано, но мозги соображают, что здесь явно произошел ураган.

Адель в отчаянии искала паспорт, который я вообще-то забрал еще за пару недель до свадьбы, в день, когда навещал малого и передавал ее семье деньги.

Доверяй, но проверяй — это отцовский совет, которому я следовал. И не зря, потому что второй паспорт — это нехилый запасной аэродром. И она собиралась им, блядь, воспользоваться…

Кто бы сомневался?

Да все, кроме меня.

Уебан доверчивый, блядь.

— Мурад…

Услышав свое имя, невольно приходится фокусироваться в реальности. Не сразу понимаю, что она, это создание, обращается именно ко мне.

Что это вообще-то мое имя…

Что в моих руках ее паспорт.

Что я загоняю Златовласку в угол, а она храбрится, хотя нихуя не понимает, что ее ждет.

Я и сам не понимаю, что хочу с ней сделать.

Я не хочу ее.

Я ничего сейчас не хочу.

Это вообще странное ощущение — слышать свое имя из ее рта после всего, что произошло. Я сейчас только одного понять не могу — в какой именно момент все пошло к чертям собачьим?

Нихуя не пойму.

Я опускаю взгляд на обложку французского паспорта и невольно усмехаюсь.

Франция. Билет в беззаботную жизнь.

Пока сотни гостей обсуждают позор моей семьи, сама жена тихо собирается сесть в самолет и улететь к чертовой матери.

Неплохо.

Очень неплохо.

— Тебе нужен этот паспорт… — спрашиваю негромко.

— Ты уже спрашивал…

— Я забыл.

Я честно забыл.

Мозг атрофирован.

И с большой вероятностью я забуду вообще нахрен все, что здесь произойдет.

В груди грохочет сердце. Или остатки от него. И это не просто злость — нет, слишком просто было бы назвать это злостью.

Там целый ад.

Где-то между ребрами сталкиваются ярость, унижение, желание разнести половину этого дома…

— Мурад, мне нужен мой паспорт, — слышу словно издалека. — Ты не имел права забирать его…

Не имел права…

Это срабатывает как красная тряпка на быка.

Только вот я не бык.

Я полный осел.

Доверчивый осел. Еблан, если угодно.

Я машинально вытаскиваю из кармана сигареты и зажигалку, не отходя от Златовласки. Пальцы сами находят пачку, вытаскивают сигарету и прижимают к губам.

Адель что-то говорит, но мне, очевидно, похуй на ее болтовню. Впрочем, надо отдать ей должное — хорохорится она как глупый воробей перед большим голодным котом.

Я не слушаю ее. Слова расплываются где-то на краю сознания, как гул за стеной.

Щелк.

Огонек вспыхивает у кончика сигареты. Я втягиваю дым глубоко, почти жадно. Наверное, хочу прожечь им легкие изнутри, если это вообще нахуй возможно…

Комната наполняется запахом табака.

— Здесь нельзя курить! — ее голос становится резче. — Ты совсем с ума сошел?

Сошел. Давно. В ту секунду, когда впервые увидел тебя и вытащил из окна сраного туалета.

Я медленно выдыхаю дым в сторону потолка.

Вторую затяжку я делаю, уже не сводя с нее глаз. Внутри меня — настоящий апокалипсис. Рай и ад сорвались с петель и крушат все на своем пути, а любовь гниет и воняет гарью — такой, что я чувствую, как трещат ребра.

Адель садится на кровать, обнимая себя за плечи и не сводя глаз с ебучего паспорта. Хоть бы раз посмотрела мне в глаза, сука…

Она хочет поговорить, да…

Договориться, чтобы я отдал ей паспорт. Сама-то она его не заберет, силенок не хватит. И это она понимает. На это мозгов хватает.

А я сейчас не то, что договариваться не в состоянии, я даже думать не в состоянии.

Я как робот.

Без мыслей, без чувств.

Меня даже ее вид сейчас не вставляет, хотя там сто процентов есть что оценить. Щеки красные, глаза горят — хоть и злые, но такие живые. Волосы сексуально растрепались. Наверное, Адель в целом выглядит сексуально. Она всегда так выглядела. И она вроде как моя жена, но я не чувствую этого тоже.

Я. Ничего. Не чувствую.

Я лениво скольжу взглядом по ее телу. Ткань свадебного платья натягивается на груди, плечо обнажилось, сбившийся подол платья открывает бедро…

В груди пусто.

Хотя я ждал этой ночи. Представлял ее. Сотни раз представлял нахуй.

Я делаю еще одну затяжку.

— Ты оглох? — бросает она, не выдержав. — Я сказала, потуши сигарету.

Я усмехаюсь.

— Вот, как ты разговариваешь с мужем?

— Ты ведешь себя как псих!

Она вскакивает с кровати, но вовремя тормозит себя.

Вовремя, потому что я сейчас за свои действия не отвечаю.

— Это единственное, что тебя волнует? — голос у меня хриплый от дыма. — Сигарета, блядь?

Я стряхиваю пепел прямо на пол. Пламя на кончике тлеет ярко-оранжевым, и только сейчас я вспоминаю, что все еще держу в другой руке ее паспорт, поэтому медленно опускаю тлеющий конец сигареты к обложке.

Тлеющий табак касается ее паспорта.

— Не смей…

Я смотрю на это черное пятно, отнимаю сигарету и снова затягиваюсь. Дым заполняет грудь, немного глушит шум в голове, а потом я спокойно достаю зажигалку.

Адель замирает.

— Ты что… Ты что собираешься сейчас делать?..

Я не особо понимаю ее речь. Она говорит что-то еще и дергается ко мне ближе, но с осторожностью, ибо видит, что я взвинченный…

А я ебать какой взвинченный…

Я делаю еще одну затяжку, выбрасываю сигарету на пол и подношу огонь зажигалки к краю паспорта.

— Ты правда думала, — мой голос выходит хриплым, — что