Требуется ходячее бедствие - Александра Логинова

в отличие от Падмы, мисс Фрол абсолютно не стеснялась показывать свой страх. Она громко объявляла ненормальным каждого, кто закрывает глаза на бесчинство Тьмы или, тем более, толкает в ее смертельные объятия подневольных людей. И эта смелая, обличающая честность вызывала зависть.

– Я тоже не боюсь, – архивариус нервно облизала губы. – Не боюсь, не боюсь!

Завтра ее покровительница выйдет замуж, остепенится и, наконец, позволит Падме всерьез заняться собственной работой. Многие считают, что безродная мисс Коста сдохнет от зависти, увидев подругу-покровительницу в свадебном платье, но Падма довольно безразлично относилась к замужеству. Случится с ней такой курьез – и пусть. Подобрать себе хорошего супруга она сумеет, а искреннюю любовь слегка презирает за шлейф глупости.

– Госпожа, омовение скоро начнется, – в дверь постучала служанка.

– Я помню, – холодно откликнулась та.

Нет на свете вещи, которую Падма могла забыть. Память капканом ловила всю доступную информацию и намертво вколачивала ее в мысли, поэтому мисс частенько приходилось притворяться забывчивой. Удобно и так по-человечески.

«Человек ли я?» – спросила девушка себя, глядя на медную поверхность тарелки, заменяющей зеркало. Женщина ли? Имеет ли душу, способную сострадать другим, а не только тонуть в пучине едкой зависти и стыда за свое происхождение?

Однажды мисс Фрол обронила, что помощь другим начинается с помощи себе. Но что бы Падма ни делала, каждое утро в зеркальном отражении на нее глядело изуродованное ревностью лицо. Наверное, однажды она проснется монстром, принявшим свой истинный облик.

– Пусть так, – с внезапной злостью проговорила она. – Пусть я монстр, стерва, бездушная уродина. Но сегодня мне хватит смелости поступить как должно или никогда не найду покоя.

18 мая, 22:45 по Тенебрису, угольное плато на окраине Ры

Винсент захлопнул крышку часов-луковки потерев обожженную руку о штаны. Они прошли уже половину известного им плато в мире вортанов, но нигде не нашли и следа живой растительности.

В неверном свете огня сухая ветка чудится когтистой лапой, валун – затаившимся великаном, а крик пролетающей вороны – черным знаком. Дарен подбросил поленья в костер, отогнав вспыхнувшие искры, и украдкой приложился к походной фляге, в которую служанки налили чуть меньше воды и положили чуть больше чайных листьев, чем нужно.

Старый лес ощерился из темноты гнилыми деревьями, частыми, но мертвыми – жизнь в них кончилась еще до рождения обоих мужчин. Гнилушки торчали к небу, обманчиво представляясь нормальными стволами, но сидеть в их корнях было нельзя. Как сказал Винсент, пустые стволы коварны и запросто могут придавить зазевавшегося человека: убить не убьют, но изувечат наверняка. Чтобы развести костер под кронами, мужчины долго стучали по мертвым деревьям, ища признаки жизни. Беда в том, что деревьев вокруг было полно, и какие из них рдаговые – не разобрать. Микроотряд приютил корявый тис, давно лишившийся иголок. Они усыпали землю, делая ее пригодной для сна, разумеется, на рогоже и походном одеяле.

Кляня свою трусость, лорд Янг собрался с духом и тихо спросил:

– Почему ты до сих пор не простил меня?

– А почему небо до сих пор не рухнуло на землю? – сухо ответил Винсент. – Это невозможно.

Тугой корм в горле мешает ему говорить. Иногда случается так, что презрение и обида совершенно внезапно оборачиваются чувством вины. Винсент давно должен был простить лучшего друга, поговорить с ним по душам, подраться, в конце концов, уделать его на дуэли или проиграть – и омыть гноящуюся рану в сердце искренними слезами прощения.

Но разве можно простить такое?

– Да… Да, ты прав, – пробормотал Янг, неотрывно глядя на огонь.

Из темноты на него глядели призраки прошлого. Дарен всегда считал, что не боится смерти. Шутка ли – десятки самоубийственных сражений за спиной, сотни ранений, игры в прятки с тайными убийцами и открытые сходки с дуэлянтами. Но тогда, в проклятом лесу, возвращаясь на кровавое капище и неся на спине два тяжелых мешка с солью, он не подозревал, что Тьма способна превратить его в труса и подлеца. Подонка, испуганного настолько, что… Лучше бы он умер прямо там.

Соль разъедала их руки. Борясь с тошнотой от резкого запаха крови, лорды засыпали капище крупной едкой солью, надеясь лишь на удачу и мозги Винсента. По обрывкам сведений еще в молодости лорд Эшфорт сумел определить, что, кроме рдага, люди боролись с Тьмой иначе. Соль носили в поясных мешочках как оберег, и это работало. Поэтому оба вернулись на капище, чтобы раз и навсегда засыпать его толстым слоем сероватого минерала.

Дарен не справился с наваждением. Тьма обступила их со всех сторон, показывала ужасные картины расчлененных людей, подсылала к ним своих кровожадных монстров и требовала пустить друг другу кровь. Галлюцинации, но лорд Янг не смог это выдержать и трусливо сбежал, бросив друга на верную смерть. А Винсент остался и упрямо разравнивал соль по капищу, засыпая все щели и позволяя ярости Тьмы пройти сквозь его тело и разум.

– Благодарю за материалы для исследований.

– Угу, – криво усмехнулся Дарен, чувствуя, как начало щипать глаза. О Тьма, это позор.

Чувствуя, что нужно сказать что-то еще, Винсент с трудом выдавил:

– На самом деле я правда тебе благодарен. И за то, что пошел со мной – тоже.

Янг кивнул. К щиплющим глазам добавилось горькое жжение под языком.

19 мая, 03:00 по Тенебрису, восточное крыло Эшфорт-холла

Франц оперся на трость всем телом, с трудом спуская ноги с кровати. Он целый день разнашивал свадебную обувь и ходил по этажу, чтобы не ударить в грязь лицом на собственном бракосочетании. Лекарка велела ему крепко выспаться, но последние сутки перед праздником всегда чрезмерно насыщенные. Об отдыхе нечего и мечтать.

Его свадьба. Свадьба, во время которой он единственный, кто планировал тихо спать – в личной могиле, усыпанной белыми лилиями. Или с небес подглядывать за тем, как Винсент ведет к алтарю его возлюбленную, и наслаждаться их счастливым лицам. Почему-то Франц ни секунды не сомневался, что лица у них будут именно счастливыми, без следа слез. Эти мысли причиняли ему и боль, и какую-то невыносимую постыдную радость, которую наглая попаданка охарактеризовала двумя словами.

«Долбанный мазохист».

Маркграф смутно догадывался об оскорбительном подтексте, но вновь и вновь прощал молодой госпоже ее дерзкий язык. Ругань и ядовитые насмешки в какой-то мере тоже были ему по нраву. Когда это началось? Наверное, когда родители ругали его, уделяя редкие капли внимания.

В дверь тихо постучали.