Не слышу зла - Айви Фокс

была счастлива. Благодаря тебе, сынок. Я влюбился не в сломленную женщину, а в ту, что излучала столько любви и света. Я был очарован тем, как она вообще может существовать. Ты дал ей это, Истон. Ни на секунду не сомневайся в этом. Это я погасил ее свет, а не ты. Не ты. И я никогда себе этого не прощу.

— Ты не сделал ничего плохого, – качаю головой я, закрыв глаза, не в силах смотреть ему в лицо.

— Разве? Я подвел ее. Я дал клятву защищать ее и нарушил ее. Из-за меня она чувствует себя грязной. Будто над ней снова надругались.

— Ты не виноват.

— Тогда кто?

Я.

После тягостной паузы он отступает, давая мне столь необходимое пространство.

— Все это в прошлом. Здесь, в Нью-Йорке, она снова будет счастлива.

Сомнительно.

— А ты? Ты тоже останешься?

— Да, – бормочет он. — Знаю, что не должен. С точки зрения бизнеса мне стоило бы вернуться в Эшвилл, но все там напоминает о том, что я потерял. Я задохнусь там. А здесь... здесь я хотя бы чувствую себя ближе к ней. К тебе. Если ты позволишь.

— Осторожнее, Дик, звучишь так, будто у тебя есть сердце, – пытаюсь пошутить я, в жалкой попытке разрядить напряжение.

— Мы оба знаем, что это не так. Твоя мать была моим сердцем. Останется им навсегда. Без нее его просто нет.

Правда в его словах вонзается в мое собственное черствое сердце.

— Я подумаю над этим, – уклончиво говорю, поднимая конверт, чувствуя себя неловко из-за его уязвимости.

Или своей.

— Конечно, сынок, – отвечает он с грустной улыбкой, все еще не сходящей с его лица.

Я разворачиваюсь, торопясь сбежать от этой духоты чувств, когда он окликает меня:

— Истон?

— Да?

— Может, поужинаем на этой неделе? Выберешь место сам.

В его голосе слышится надежда, вытеснившая скорбь.

— Зачем? – запинаюсь я.

— Разве отец не может поесть со своим сыном? – он пожимает плечами.

Я киваю, эмоции накрывают меня с головой.

— Я позвоню, – бросаю я и вылетаю из кабинета, будто у меня зад горит.

Только когда двери лифта закрываются, и я оказываюсь почти на первом этаже, начинаю дышать.

Я бесцельно брожу по городу, а слова Дика все еще звонят в ушах.

Лишь когда луна поднимается высоко в небе, понимаю, что провел весь день в ходьбе, погруженный в свои беспокойные мысли. Вернувшись в нашу скромную квартиру, первое, что замечаю – тишину. Иду искать маму и обнаруживаю, что ее дверь закрыта, а изнутри доносятся приглушенные рыдания.

Они оба так чертовски страдают...

Тихие всхлипы моей матери разрывает мое сердце на части, но и вид Ричарда сегодня утром, убитого горем, тоже давит.

Не в слива вынести облака горя, нависшего над моей семьей, я запираюсь в своей комнате.

Лежа на кровати, уставившись в потолок, пытаюсь понять, когда же жизнь стала такой хреновой?

Когда мы стали убийцами. Вот когда, тупица.

Звук телефона выводит меня из состояния отвращения к себе. Должно быть, это Ричард насчет ужина. Но, к огорчению моего разбитого сердца, вижу новое сообщение от Скарлетт.

Я скучаю. Пожалуйста, вернись домой, Истон. Я люблю тебя.

Я кусаю костяшки пальцев, лишь бы подавить вопль, рвущийся из груди. Пролистываю ее сообщение, чтобы не прочитать – ниже смс от Финна, Линкольна, Кеннеди, Стоун и даже бессердечного Кольта. Все спрашивают, как я, и когда вернусь.

Даже если пытаюсь отрицать это, я понимаю страдания родителей. Я задыхался от своих дольше, чем готов признать. Нью-Йорк когда-то был моим домом – но не теперь. Не когда моя семья ждет в другом месте. Я оставил в Эшвилле трех братьев и двух сестер, которые готовы стоять за меня горой. Но самое главное, я оставил Скарлетт – мое гребаное сердце.

Ты также оставил Общество.

Или нет? Почему мне кажется, что именно этого наказания они и добивались? Я имею ввиду, взгляните на это место. Я оглядываю свою убогую комнату, которая больше похожа на притон. Не говоря уже о том, что на днях я застал мать, разглядывающую в газете вакансии уборщицы, когда та думала, что я не вижу. Я не могу позволить ей это сделать. Дик тоже никогда этого не допустит, как бы она ни настаивала на отказе от его денег. Но она ведь никогда и не была с ним из-за денег. Она была с ним, потому что он понимал ее. Любил ее. До него у нее была дерьмовая жизнь, а теперь, из-за одного видео, она готова все бросить.

К черту это!

Я должен все исправить. Это из-за меня мои близкие в такой ситуации, и я найду способ это исправить.

Не в силах выдержать еще один день без ее голоса, я звоню Скарлетт. Я отчаянно жажду хотя бы капли ее присутствия – крошечного света в темном тоннеле моей жизни.

— Алло? – отвечает она, но я молчу.

Я снова закусываю кулак, когда она начинает тихо плакать.

— Ист? – шепчет она.

Я все еще молчу. Если открою рот, то тут же полечу к ней, бросив все.

— Возвращайся домой, Ист. Пожалуйста. Просто возвращайся.

Я работаю над этим, малышка.

На линии становится тихо, мы просто слушаем друг друга.

Я ложусь на кровать, закрываю глаза, представляя ее рядом. И когда я почти ощущаю аромат сакуры в комнате, Скарлетт начинает петь.

И я делаю то, чего не делал с самого отъезда – плачу.



На следующее утро я просыпаюсь с новой решимостью, горящей в груди. Вскакиваю с кровати и мчусь в спальню матери с одной-единственной целью. Стуча в дверь, я зову ее:

— Мам?

— Заходи, дорогой,