Леди Арт - Дарья Кей

который мог бы что-то сделать, — она выдохнула, — ему всё равно. Он не пошевелит и пальцем. И пока это так, в опасности все!

Голос дрожал. Она заламывала руки, постоянно отворачивалась, и ей было противно от самой себя. Как же жалко она звучала. Жалко и трусливо! Но давя отвращение, Анна подняла голову и, глядя Филиппу в глаза, выдохнула:

— Фил, давай убежим. Пожалуйста. Я люблю тебя. Я не хочу видеть, как он тебя убьёт.

Лицо Филиппа будто застыло, но глаза бегали, и в них отражалось всё: и смятение, и непонимание, и даже злость.

— Я не буду убегать и прятаться, — отчеканил он. — Что бы ни происходило. И ты знаешь это.

Анна вздрогнула от его взгляда. Она могла поклясться, что видела его однажды. Тогда, на крыше в сгоревшей деревне, когда Филипп был в ярости, и ни один военный не посмел той ярости перечить.

— Ты не понимаешь! — воскликнула Анна.

— Нет, это ты не понимаешь. Я не могу просто взять и сбежать. У меня есть обязательства перед всем, что ты видишь вокруг! — Филипп махнул рукой. — Это моё королевство. Его защита — моя обязанность. Тем более от таких людей, как этот Роуэл.

— Какая, к чёрту, обязанность, если она тебя убьёт?!

— Я сражался на войне, Анна, где меня много раз пытались убить. Ты и твои друзья в том числе. И если нужно, я снова встану в первых рядах, и ни ты, ни отец мне не помешаете.

— Я спасла тебя там, — с обидой сказала Анна. — И я пытаюсь сделать это ещё раз! Филипп, ты не понимаешь, насколько он опасен. Ты не видел, что он может сделать!

— Даже если он может убивать по щелчку пальцев, Анна, я не буду убегать.

С этими словами он будто успокоился. Плечи опустились, лицо перестало выражать холодную ярость. Филипп выпрямился, вдохнул, выдохнул и произнёс тихо, опасаясь смотреть ей в глаза:

— Я расставил приоритеты. Наверно, тебе тоже стоит.

Анна вскинула голову и посмотрела на него так, будто это был самый нечестный удар из всех, на какие он был способен. И Филипп этого взгляда не вынес: ушёл, закрывая за собой дверь, разве что не хлопнул ею. Прислонился спиной к холодной стене и стоял рядом, слушая истеричные проклятия в свой адрес, и грохот, и дребезг, и безнадёжную тишину. И только когда Родерт, бледный и с глазами навыкате, напомнил ему про собрание, Филипп ушёл совсем. Опустив плечи, повесив голову, засунув руки в карманы, полный мыслей о том, что кто-то из них сейчас совершает огромную ошибку.

Анна сидела у трюмо. Зеркало в одной из створок было полностью разбито, осколки рассыпались по столику, упали на пол. Она уткнулась лицом в сложенные на столе руки и давилась беззвучными рыданиями.

Она не помнила, когда плакала из-за мужчин. Когда вообще так плакала. У неё не было времени скорбеть по Хогу, а пока они были вместе, он не давал повода. Они оба никогда не беспокоились о том, что и с кем делает другой. Ровно до момента, когда появился Филипп. Теперь казалось, что Хог сразу понял, куда всё идёт. Он его раскусил. А она нет…

Анна подняла голову и посмотрела на собственное отражение. В кого она превратилась? Даже в глазах было нечто страшное: тяжёлая, невыносимая тоска. Наверно, поэтому её так боялись служанки в последние месяцы. А ведь прошло полтора года. Всего полтора года! Как всё могло настолько поменяться? Орел был прав, когда сказал, что она предаёт себя. И ради чего?..

Она посмотрела себе в глаза. Жёстко и решительно. Они всё ещё были красными от слёз, мокрые ресницы склеились, но Анна не хотела больше себя жалеть. У неё все ещё был человек, который нуждался в её защите.

Да, Филипп, ты прав. Пора расставить приоритеты.

Анна провела пальцами по щеке, стирая замершую слезу, а вслед за ней и скрывающее татуировку заклятие. Два нарисованных клыка торжествующе вспыхнули под левым глазом. Дрожащие руки зарылись в волосы, пряди скользнули между пальцами, окрашиваясь в вызывающий тёмно-розовый. Это ощущалось истинным освобождением.

Она осмотрелась и словно впервые видела комнату. Разбитое зеркало, снесённый столбик кровати, разломанный пополам журнальный стол, осколки вазы и тёмное пятно от воды на ковре. Анна смотрела на это, а губы сами растягивались в улыбке.

Она шмыгнула носом и изогнула бровь. Ей нравился хаос. Нравились разрушения, потому что сейчас, в руинах чего-то большого и важного, она больше не боялась. И если ей требовалось отказаться от одного человека, — пусть близкого, пусть любимого, — чтобы избавиться от страха и давления, она готова была на это пойти. Даже если будет больно.

Анна распахнула окно, позволяя ветру забраться в волосы, поцеловать кожу, холодя дорожки от высохших слёз. Она дышала. Дышала глубже, чем за все эти полтора года. Сладкий запах подступающей осени, листва и влага. Их не хотелось выдыхать.

Здесь, на севере Пироса всё началось. Четыре года назад, когда она на свою беду встретила Филиппа Керрелла и позволила ему забраться к себе в сердце.

Здесь же всё должно закончиться.

Анна сжала фамильное кольцо Керреллов, оно нагрелось под пальцами. Перед глазами мелькнули улыбка Филиппа, его зелёные глаза, кожа и губы вспомнили его прикосновения. А потом эти сладкие воспоминания помутнели, посерели и превратились в его жёсткий взгляд, когда он уходил, его жестокие слова, в его постоянное «нет». И слёзы снова обожгли глаза.

«Прости», — прошептала Анна и тряхнула головой. Она подошла к тумбе, достала несколько листов бумаги и вернулась к разбитому трюмо. Сбросила с него осколки, — глубокий вдох — и начала писать.

Три разных письма. Два слова. Три слова. И один длинный вымученный, полный боли текст с коротким «прости» в конце.

* * *

Плечо уперлось в основание дивана и дальше лезть отказалось, аргументируя тем, что кости внутрь не гнутся, но Орел попробовал потянуться ещё. Не вышло. Он лишь сильнее ударился.

— Харон! Отодвинь эту хрень!

Вместо ответа что-то прогремело в кладовой.

Орел раздражённо закатил глаза. Помощи, видимо, лучше не ждать. Он ещё раз посмотрел на тонкий диск монетки, предпринял последнюю попытку и со злости ударил по полу. Монетка подскочила — и оказалась ещё дальше.

— Да ты серьёзно, мать твою?!

Орел вскочил, попробовал отодвинуть диван, но мышцы запротестовали, и их свело судорогой. Тело предательски напомнило, что силы свои он переоценивает, и Орел со стоном упал на диван.

— Харо-о-он, — простонал он, утыкаясь лицом в подлокотник.

Орел стучал кулаком по деревянному полу. Разбитые костяшки саднило,