Убогая жена. Доктор-попаданка разберётся... - Анна Кривенко

Григории. Только я начала свою практику, только почувствовала, что могу быть полезной, и на тебе… подлянка от судьбы. Точнее, от Елизаветы…

Теперь я здесь. А вдруг мне больше не разрешат лечить? Это будет очень печально…

Поначалу еду приносил молодой солдат. Он ничего не говорил, ставил миску и уходил, не глядя на меня. Но через два дня его сменил другой. Пожилой. Суровый, с глубокой складкой между бровей и серыми глазами, будто вымытыми дождём. Он ни разу не улыбнулся, только молча ставил тарелку на стол и уходил.

У него был едва заметный тремор правой руки. Мужчина держал поднос с осторожностью, но рука предательски дрожала. Лицо покрывали нездоровые пятна, а в походке ощущалась тяжесть.

Я не удержалась.

— У вас, вероятно, начальная стадия подагры, — произнесла я спокойно, когда он в очередной раз собирался уходить. — Вам стоило бы исключить солёное, особенно солонину, и начать пить настойку из таволги и листьев чёрной смородины. Лучше — утром и вечером.

Он остановился, как вкопанный. Повернулся, посмотрел исподлобья, словно я сказала нечто подозрительное.

— С чего вы это взяли? — хрипло спросил стражник, разглядывая меня с подозрением и недовольством.

Я лишь мягко улыбнулась.

— Я лекарь и просто обратила внимание. Мой совет только для того, чтобы вам стало легче. Всего доброго.

Он молча ушёл, даже не поблагодарив…

Прошло три дня

Я сидела у окна, уставившись в решётку, когда дверь распахнулась и в комнату вошёл пожилой стражник, и выражение лицо его было совершенно другим.

— Я… хотел поблагодарить, — проговорил он немного смущаясь. — Начал пить настой из трав, и мне стало намного легче…

Он опустил глаза, достал из-за пазухи небольшой свёрток и аккуратно положил на столик у кровати.

— Угощение. Просто… просто спасибо.

Я слабо улыбнулась.

— Не стоило. Я сделала это не ради благодарности, а во имя сострадания…

С тех пор он стал приходить чаще. Звали его Кондратий. Приносил еду щедро, порции увеличились вдвое, хотя, признаюсь честно, тюремная стряпня всё равно не вызывала восторга. Он начал рассказывать о себе — не сразу, но потихоньку, словно открывая душу.

— Я… раньше работал в доме одного важного человека — у помощника главного министра дознавателей. Появился соперник — молодой, ловкий, хитрый. Хотел занять моё место. И занял. Меня обвинили в краже. Ничего не доказали, но и слов моего никто не слушал. Отправили сюда. В первую зиму я думал, что с ума сойду.

Он замолчал, посмотрел в окно.

— А потом главный тюремщик присмотрелся. Говорит: «Ты всё равно сидишь, так хоть пользу приноси». И стал брать меня на хозяйственные дела. Год за годом я работаю здесь, и стал вместо заключенного работником темницы. Но свободы мне не видать…

Я покачала головой.

— Мир жесток и несправедлив, — прошептала сочувственно, выдыхая. — Но вы… вы не ожесточились. Это уже подвиг.

Он лишь пожал плечами.

— Вы тоже. Могли бы сидеть, молчать, жалеть себя. А вы…побеспокоились обо мне. Не всякий лекарь за деньги скажет, что вы сказали мне просто так.

Я отвернулась к окну, чтобы он не заметил слёз. Радостно, когда окружающие наконец узнают: милосердие — это не слабость. Это сила…

* * *

Доктор Лавринов перестал приходить лично. Только передачки отправлял. Всегда с короткой запиской: «Держитесь. Всё под контролем. Д.»

Это было приятно, но становилось тоскливо. Его рассудительность всегда успешно создавала вокруг хоть какую-то иллюзию стабильности.

Передачки приносил Кондратий.

День на пятый или шестой мужчина пришёл особенно оживлённым.

— Сегодня, госпожа Варвара, вы мою болтовню точно не осудите. Всё равно скучно, верно?

Я кивнула. Да, скучно. И тревожно. Григорий не показывался. Александр — тем более. Лавринов отсутствовал. Сердце уставало ждать. Ждать вообще — тяжело.

Кондратий присел у двери, на ящик, и начал рассказывать.

— Был я, значит, слугой в доме Аркадия Васильевича Шоркина, помощника министра дознавателей, — начал Кондратий, присаживаясь на корточки у моей решётки. — История там одна приключилась… непростая.

Я устало взглянула на него, не ожидая ничего особенного, но он говорил с таким важным видом, будто собирался поделиться тайной государственной важности.

— Этот самый помощник, — продолжал он, — как-то вдруг и влюбился. В барышню одну. Таинственную такую, скрытную. Не из наших кругов, но из хорошей семьи, как я понял. К ней он с уважением — ухаживал, заботился, добивался. А она — принимала ухаживания. Говорят, он уже почти к свадьбе готовился…

— И что же? — спросила я, скорее из вежливости, чем из настоящего интереса.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— А вот что, — Кондратий понизил голос. — Всё у них, значит, шло к венцу, но потом вдруг барышня будто заболела. По крайней мере, он всем так говорил. Жалел её ужасно, переживал. Плакал, как ребёнок, бывало. Говорил, если бы не болезнь, непременно бы женился. А сам… каждый день вспоминал. Человек-то он чуткий, с сердцем.

— Простите, — я нахмурилась, — а почему вы мне всё это рассказываете? История какого-то там аристократа, признаться, не слишком меня занимает.

Кондратий усмехнулся, прищурился и подался чуть ближе.

— А вот, представляете, барышню эту я сегодня и увидел. Прямо здесь, в темнице, с тем самым помощником министра.

Я удивилась.

— Правда? И что же они тут делали? Разговаривали?

— А как же! — кивнул Кондратий. — Только всё как-то уж больно скрытно. Я случайно мимо проходил, услышал, как она голос повышает. А потом они вышли, будто и не знакомы вовсе. Но лицо у него было такое, будто душу ему ножом резали.

— По какому же делу они приходили? — осторожно спросила я, чувствуя, как в груди зарождается тревога.

Он посмотрел на меня испытующе, понизил голос до шёпота:

— Да по вашему делу приходили.

— По моему? — я замерла. — Но какое они могут иметь к нему отношение? Ну хорошо, помощник министра — допустим. Но барышня-то тут при чём?

Кондратий пожал плечами.

— А как же. Родственница она ваша. Елизавета… Борисова.

Я шокировано ставилась на мужчину.

— Ах вот оно что… — выдохнула я. — Вот, через кого она смогла так ловко продвинуть свои нелепые обвинения. У неё, оказывается, есть покровитель!

Кондратий сжал губы, будто хотел что-то добавить, но не решался.

— И всё же… — я сжала пальцы. — Зачем она с ним так открыто встречается на территории тюрьмы? Не боится, что кто-то увидит?

— Да кто ей что скажет, — буркнул он. — Такие, как она, всегда чувствуют себя неприкасаемыми. Но вот что интересно… Шоркин, судя по всему, был недоволен. И барышня показалась нервной. Уходила и вздыхала!

— Может, — я не удержалась, подскочила на ноги и принялась ходить туда-обратно по камере, — у них что-то не заладилось? Может быть, всё не