Испекли мы каравай - Наталья Нестерова

— А имена старых рядом с домиками указаны? — спросила Таня.

— Что ты! Мы же не наводчики и не добровольные помощники налоговой инспекции. Просто сказано — «по заказу частного лица». Думаю, крыловское «Дворянское гнездо» пора выкладывать на сайт. Как ты думаешь?

— Когда он оплатит штраф.

— Мама!

— Я сказала!

Ни хмурая злость сына, ни Маришкины грубая лесть, истерики, ссылки на предынфарктное состояние — ничто не могло заставить Татьяну отказаться от принятого решения.

Проблема отцов (матерей) и детей становилась неразрешимой. В орбиту споров и взаимных обвинений стали втягиваться ближайшие к семье люди — Борис и Катенька.

— Борис Владимирович, — призывала Маришка, — хоть вы объясните, что происходит. Почему мы должны вести себя словно крезанутые чукчи?

— Я плохо разбираюсь в бизнесе, но в любом деле идти на попятную после эффектных выпадов — значит показывать свою слабость или вздорность.

Так, он на стороне мамы, заключил Павлик. А как же иначе?

— Я тоже пока плохо разбираюсь в бизнесе, — съязвил Павлик, — но совершенно определенно знаю, что с людьми, которые с бухты-барахты требуют несколько тысяч долларов за какой-то мифический моральный ущерб, лучше дела не иметь.

— Татьяна Петровна, — подала голос Катенька, — может быть, Крылов оскорбил вас как женщину?

Татьяна беспомощно посмотрела на Бориса: что делать?

— Твои дети вышли из младенческого возраста, — сказал он, — и прятать от них взрослые проблемы поздновато.

Таня вздохнула и поведала о нападении Крылова и его домогательствах. Дети были, конечно, взрослые, но все-таки их ушам досталась весьма сглаженная версия. Тем не менее Катенька воскликнула:

— Какой ужас!

Павлик и Маришка застыли с открытыми ртами. Они воспринимали свою маму в определенном смысле существом бесполым. Конечно, она их родила, жила с папой в молодости. Но это когда было! Она прекрасно выглядит. А иначе их мама и не может выглядеть. Когда Маришка говорила «Крылов на тебя запал», она имела в виду проекты, а не маму как женщину. Сексуально домогаться их мамы — это преступление похлеще насилия над детьми!

— Двадцать пять процентов! — возмущенно крикнула Маришка. — Сто, двести процентов сверху!

— Пусть этот отморозок, — дернул головой Павлик, — вообще катится на все четыре стороны. Флаг ему в руки и паровоз встречным курсом.

— Правильно, — ухмыльнулся Борис, — надежда на статистику: такие долго не живут.

Татьяна чувствовала себя королевой, чьи подданные любому ее обидчику готовы открутить голову.

Она хорошо знала своих детей. А если чего-то не знала, то догадывалась в такие моменты — их глубокого эмоционального потрясения. Дурашки! Будто маленькие дети, которые, узнав на улице подробности взрослой интимной жизни, доказывают: наша мама такое не может делать. Они считали, что их мама с Борисом Владимировичем в кровати пасьянсы на одеяле раскладывают.

— Не будем доводить ситуацию до абсурда. — Она примирительно сложила руки. — Борис Владимирович прав: сказав «а», мы не должны отступать. Необходимо либо каким-то образом продолжить переговоры, либо заявить об их окончании.

— Пашка! Думай! — велела Маришка брату.

Павлик ушел в свою комнату, включил компьютер и отпечатал письмо, дополнение к ранее заключенному договору. Если в течение двадцати четырех часов деньги не будут перечислены на счет «Стройэлита», штраф увеличивается до пятидесяти процентов. Через сорок восемь часов они считают свои обязательства перед заказчиком Крыловым аннулированными и работу над проектом прекращают.

Телефонный аппарат-факс стоял в гостиной. Татьяна смотрела, как скользит вниз листок с ультиматумом. Удобная вещь цивилизация — ругаться с помощью электроники и электричества комфортнее, чем выяснять отношения с глазу на глаз.

Через полчаса ей позвонил Крылов:

— Привет, снайпер-самоучка!

— Здравствуйте, Владимир Владимирович.

— Ты знаешь, у меня, между прочим, сотрясение мозга. А рентген показал трещину основания черепа. Ты мне башку чуть не расколола.

— Вы позвонили, чтобы рассказать об увечьях?

— Нет. Я позвонил, чтобы напомнить тебе: альбомчик у меня. Любой архитектор переставит местами два окна, и ты ни в каком суде не докажешь, что проект твой.

Это была чистая правда. Поэтому Таня просила дочь — забери у него все бумаги. «Вы мне угрожаете?» — хотела спросить она, но за ней напряженно наблюдали четыре пары глаз. Надо избегать резких выражений. Она задала нейтральный вопрос:

— И что дальше?

— Дальше я перечислю завтра деньги, которые ты вымогаешь. Но не думай, милая, что ты меня сделала как фраера. Я проигрывать не привык. Поэтому утешься дополнительной валютой и помни, что я не оставлю мысли увидеть тебя когда-нибудь в костюме Евы.

«Не дождешься», — едва не вырвалось у Татьяны.

— Я приму это к сведению, — сказала она вслух и положила трубку.

— Что? Что он сказал? — задала Маришка вопрос, который мучил всех.

— Он… Он принес глубокие и искренние извинения, — сказала Таня и подумала о том, что без вранья не прожить на белом свете. — Завтра он перечислит деньги.

Молодежь, как по команде, торжествующе выбросила вверх кулаки и проскандировала: «Йес!»

«Раньше деток учили пионерскому салюту», — подумал Борис.

— Что за увечья? — напомнил он Татьяне слово из ее разговора.

— У Крылова сотрясение мозга и трещина основания черепа.

Все они считали себя человеколюбивыми натурами, но весть о крыловских травмах доставила им злорадное удовольствие.

* * *

Татьяна любила свадьбы. Не потому, что бывала на веселых и радостных, и не потому, что собственная запомнилась ей чудным праздником — запомнилось очень немногое: их с Андреем напряженное волнение, гул застолья и скандирование чисел «один, два, три…» под требовательное «Горько!». Но в человеческой жизни, кроме красных дней календаря, есть только два события уникально праздничных — рождение ребенка и рождение новой семьи.

Крестины или обмывание ножек новорожденного, конечно, по значимости нужно поставить на первое место. Хотя обычно пережитые волнения, физические испытания и тревога о младенце не оставляют сил для безудержного веселья. Остается свадьба — она и есть самый главный праздник в жизни человека.

Татьяна как-то читала об одном беднейшем южноамериканском племени: там готовили мясные блюда раз в жизни — на свадьбу. Много лет назад они с Андреем отдыхали летом в Бессарабии. Хозяйка дома, в котором они снимали комнату, собиралась осенью женить сына и убивалась оттого, что не могла достать двадцатикилограммовую банку маслин. Бочки вина, пива, откармливаемые специально свинья, теленок, бараны — это мелочь. Но маслины!.. Они не входили в обычное меню, любителей экзотичных ягод было немного, и со свадебных столов маслины большей частью шли в отходы. Но свадьба без двадцати килограммов маслин — позор для родителей жениха. И все это — исключительность и абсурдность — было правильно, потому что важнее свадьбы нет события.