Брат моей подруги - Виктория Вашингтон

пальто. Спина затекла, но эта тупая боль была единственным, что удерживало меня в реальности.

Университет. Джонатан, который еще утром казался палачом, теперь был просто стертой фигурой на доске. Даниэль смахнул его одним щелчком, даже не глядя. И это пугало сильнее, чем само отчисление. Сила, которой он обладал, была не созидательной — она была сокрушительной.

«Я не люблю ждать, когда предъявляю счета».

Его голос до сих пор вибрировал в моих ушах, как низкая частота, от которой закладывает зубы. Я знала, что телефон зазвонит. Это было неизбежно, как рассвет или финал плохой драмы.

Когда экран вспыхнул, разрезая темноту коридора, я вздрогнула так, будто меня ударило током. Неизвестный номер. Но я знала, чьи это цифры, даже если они никогда не были вбиты в мою телефонную книгу.

— Слушаю, — мой голос прозвучал хрипло.

— Спустись вниз, Элин. Пять минут.

Ни «здравствуй», ни вопроса, могу ли я. Просто факт. Трубка отозвалась короткими гудками, которые били по барабанным перепонкам в такт пульсу.

Пальцы отказывались слушаться, застегивая пуговицы. Я смотрела на себя в зеркало: бледная, с лихорадочным блеском в глазах, волосы растрепаны. «Выглядишь паршиво», — вспомнила я его слова. Злость, колючая и горячая, на мгновение вытеснила страх. Кем он себя возомнил? Богом? Дьяволом?

Черный внедорожник ждал у подъезда, похожий на затаившегося зверя. Окна были наглухо тонированы, отражая свет редких фонарей. Я рванула дверь на себя и нырнула в салон, где пахло кожей, дорогим парфюмом и чем-то неуловимо опасным.

Даниэль сидел на заднем сиденье. Он даже не повернул головы, когда я села рядом. В салоне царила такая тишина, что я слышала собственное бешеное сердце.

— Куда мы едем? — я постаралась, чтобы голос не дрожал, но он всё равно сорвался на последнем слове.

— Туда, где ты начнешь отрабатывать свой долг, — он наконец посмотрел на меня.

Глаза — два обсидиана. Холодные, непроницаемые. В них не было сочувствия, только расчет. Он медленно потянулся ко мне, и я невольно вжалась в сиденье. Его пальцы, длинные и сильные, коснулись моей щеки, очертили контур челюсти. Кожа под его рукой горела, словно от ожога.

— Ты дрожишь, — констатировал он. — Тебе не стоит меня бояться, Элин. Пока ты выполняешь правила, я — твой самый надежный щит.

— Твои правила больше похожи на клетку, — выдохнула я, заставляя себя не отводить взгляд.

Даниэль усмехнулся. Это не была добрая улыбка. Это был оскал хищника, который забавляется с добычей, прежде чем перекусить ей хребет.

— Клетка — это то место, где ты была до сегодняшнего дня. Без денег, без будущего, с разбитым сердцем. Я просто сменил твою клетку на золотую. Радуйся.

Машина тронулась, мягко вжимая меня в кресло. Город за окном превратился в размытые полосы света. Я смотрела на свои руки, крепко сжатые на коленях, и понимала: та Элин, которая верила в любовь и справедливость, осталась там, за дверью университета.

Теперь была только сделка.

— Что я должна делать? — спросила я, глядя в окно.

— Сегодня — ничего сложного. Ужин с моими партнерами. Ты должна быть тихой, красивой и... убедительной.

— В чем?

— В том, что ты — моя, — он произнес это так обыденно, будто говорил о покупке новой машины. — И что я абсолютно доволен своим приобретением.

Слово «приобретение» ударило под дых. Я хотела закричать, вцепиться ему в лицо, потребовать, чтобы он остановил машину. Но вместо этого я просто закрыла глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Софи. Если она узнает... Если поймет, в какую грязь я вляпалась, чтобы спасти свою шкуру...

— Софи не должна знать, — прошептала я.

— О, Софи будет в восторге, — в его голосе проскользнула издевка. — Она ведь так хотела, чтобы мы подружились.

Он наклонился ближе, так что его дыхание коснулось моего уха.

— Мы ведь подружимся, Элин? По-своему.

Я сжала зубы так, что челюсть свело судорогой. В этот момент я ненавидела его каждой клеткой своего тела. И самое страшное — я ненавидела себя за то, что в глубине души эта ненависть была приправлена странным облегчением. Мне больше не нужно было бороться в одиночку.

Чудовище взяло меня под опеку. И теперь мне оставалось только надеяться, что оно не проголодается слишком быстро.

10

Ресторан «Атриум» не был местом для простых смертных. Это была арена для хищников высшего звена, где каждый блеск хрусталя и шепот официантов стоили больше, чем годовая аренда моей квартиры. Воздух здесь был пропитан запахом денег, селективного парфюма и опасности, которая всегда сопутствует большой власти.

Машина остановилась у парадного входа. Даниэль вышел первым, и когда он открыл дверь с моей стороны, я почувствовала, как по коже пробежал озноб. Он не подал мне руку — он обхватил мои пальцы, сжимая их чуть сильнее, чем требовала вежливость. Его ладонь была горячей, сухой и твердой, как камень.

— Помни, Элин, — его голос обжег мне ухо, когда мы поднимались по мраморным ступеням. — Ты не просто сидишь рядом. Ты — часть моего имиджа. Мое отражение. Если ты дрогнешь, если в твоих глазах увидят хоть каплю сомнения… платить за это будешь ты. И цена тебе не понравится.

Я сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло. Платье, которое он велел мне надеть — черное, шелковое, облегающее тело как вторая кожа — казалось слишком тонким щитом. Под взглядом Даниэля я чувствовала себя абсолютно обнаженной.

Мы вошли в VIP-зал. За массивным столом из темного дерева уже сидели трое. Мужчины в безупречных костюмах, чьи лица напоминали маски, высеченные из гранита. Партнеры. Акулы, которые чуют кровь за версту.

Даниэль не стал ждать, пока нас представят. Он прошел к главе стола, ведя меня за собой, и его рука переместилась на мою талию. Он прижал меня к себе так плотно, что я почувствовала жесткость его бедра и размеренный, пугающе спокойный ритм его сердца.

— Господа, — Даниэль кивнул им, и в его голосе прорезались те самые стальные нотки, которые заставляли профессоров дрожать. — Знакомьтесь. Элин. Моя личная… слабость.

Слово «слабость» он произнес с такой издевкой, что по моей спине ударил хлыст унижения. Он не называл меня подругой. Он не представлял меня по фамилии. Он просто поставил клеймо.

Один из мужчин, старше остальных, с холодными, как лед, глазами, медленно окинул меня оценивающим взглядом. Так смотрят на породистую лошадь