Свет над Грозовым Створом - Алиса Миро

— кризис-менеджер, который вместо решения проблемы создал декорацию.

В этот момент в дверь постучали.

Четко. По-военному.

Я вздрогнула. Цветок!

Посреди серой, убогой, ледяной комнаты это малиновое пятно орало: «Здесь творится чертовщина!».

Если это Экономка или Лорд, они решат, что я окончательно спятила. Или колдую.

— Войдите! — крикнула я, а сама лихорадочно дернула одеяло, пытаясь прикрыть собой обзор на камин, но поняла, что это глупо. Цветок стоял высоко.

Дверь открылась, и вошел Виктор.

Как вам читается, напишите

Лорд Сторм и Перчатка

Он остановился в двух шагах от порога. Словно боялся заразиться. Или обжечься.

​Я смотрела на него снизу вверх, сидя на кровати в своих гигантских овчинных чунях, и проводила быстрый визуальный анализ.

​Лорд Виктор Сторм был впечатляющим мужчиной. Высокий, широкоплечий, с той сухой, жилистой фигурой, которая бывает у людей, живущих в седле и на тренировках, а не за пиршественным столом. Его лицо было жестким, обветренным, с резкими скулами и пепельно-серой щетиной, которую он, видимо, не успел сбрить с утра. Темные волосы были стянуты в хвост, открывая высокий лоб, прорезанный глубокой морщиной вечного напряжения.

​Но больше всего меня зацепили его глаза. Они были цвета грозового неба — темно-серые, почти черные. И в них не было ни любви, ни даже интереса. Только глухая, свинцовая усталость и настороженность. Так смотрят на бомбу, которая тикает, но которую нельзя обезвредить.

​И еще перчатки.

Он был в мундире (потертом, но безупречно чистом), и на руках у него были плотные кожаные перчатки. В помещении. В собственной спальне жены.

«Барьер, — отметила я. — Он боится коснуться меня голой кожей. Боится магии».

​— Вы звали меня, леди Матильда? — его голос был низким, хрипловатым, с металлическими нотками. В нем не было вопроса, только формальное исполнение долга.

​Я медленно вдохнула. Горло снова пересохло, и мне мучительно захотелось сглотнуть, но я сдержалась. Нельзя показывать слабость.

​— Звала, — ответила я. Мой старческий голос проскрипел, но прозвучал ровно. — Присаживайтесь, милорд. Разговор будет долгим.

​Я указала на единственный табурет.

Виктор даже не шелохнулся.

— У меня нет времени на рассиживания. Гарнизон ждет смотра. Говорите, что вам нужно. Лекаря? Священника? Или Мерца снова не доложила вам дров?

​Он атаковал первым. Типичная защита.

​— Мне не нужен лекарь, — спокойно парировала я, глядя ему прямо в глаза. — Мне нужна еда. Нормальная еда, Виктор. Не помои, которыми вы кормите свиней, а белок и клетчатка.

​Его брови поползли вверх. Он явно ожидал жалоб на призраков, боли в спине или проклятия. Но претензия по кейтерингу его сбила с толку.

​— Вы получаете то же, что и я, — отрезал он. — Овсянка, хлеб, взвар. Мы в осаде, леди. В осаде бедности и зимы. У меня нет для вас жареных фазанов.

​— Я не прошу фазанов, — я подалась вперед, и пружины матраса скрипнули. — Мне нужны яйца. Свежие. Ежедневно. И... — я сделала паузу, понимая, что сейчас прозвучу как сумасшедшая, но ломка была невыносимой, — мне нужны зерна. Кофейные зерна. Черные, горькие. Их варят.

​Виктор смотрел на меня как на умалишенную.

— Кох-фе? — переспросил он, ломая слово. — Вы говорите о «черной крови юга»? О том яде, который пьют торговцы из Халифата, чтобы не спать сутками?

​— Это не яд, — я почувствовала, как у меня буквально текут слюнки при одном упоминании. — Это тонизирующий напиток. И он мне жизненно необходим. У вас есть запасы?

​Он усмехнулся. Это была злая, горькая усмешка, которая сделала его лицо еще жестче.

— Миледи, мешок этих зерен стоит столько же, сколько годовое жалованье моего лейтенанта. Вы бредите. У нас нет денег на соль, а вы требуете заморскую роскошь.

​Он сделал шаг назад, собираясь уйти. Разговор для него был закончен: старая жена снова чудит.

​— Стойте, — сказала я.

Я не кричала. Я просто вложила в это слово всю свою управленческую волю.

​Он замер.

— Виктор, — я впервые назвала его по имени, и его спина напряглась. — Посмотрите на меня.

Он неохотно обернулся.

— Вы женились на мне ради пророчества. Ради «неисчислимого богатства». Так?

Он молчал, его челюсти сжались так, что заходили желваки.

— Два года вы ждете, что я наколдую вам золото. А я только старею и трачу ваши дрова. Вы считаете меня пассивом. Убыточным активом.

​В его глазах мелькнуло удивление. Слова «актив» и «пассив» были ему незнакомы, но интонацию он понял.

​

— Я не знаю этих слов, — процедил он. — Но я знаю, что за два года я не увидел от вас ничего, кроме истерик и требований.

​— Это изменится, — я подняла руку с тетрадью (которую так и держала прижатой к бедру, но теперь решила использовать как реквизит). — Но машине нужно топливо. Я не смогу дать вам... результат... на пустой овсянке. Если нет кофе — найдите мне аналог. Цикорий. Жженый ячмень. Что угодно, что горькое и бодрит. И яйца.

​Я видела, как он борется с собой. Желание послать меня к черту боролось с суеверным страхом упустить шанс. Вдруг старуха и правда что-то затеяла? Сегодня она говорила иначе. В ее глазах не было мутной пелены безумия. В них был холодный расчет.

​— Я скажу Мерце насчет яиц, — наконец произнес он глухо. — Если куры несутся. Но «кох-фе»... забудьте. Если хотите взбодриться — выйдите на стену. Ветер там такой, что сносит с ног.

​Он резко развернулся, звякнув шпорами о камень.

​​— И, Матильда...

​Он уже взялся за ручку двери, но вдруг замер. Его ноздри дрогнули. Он почувствовал запах. В этой промерзшей башне, пахнущей старостью, аромат свежего, сладкого пиона был как удар под дых.

​Он медленно повернул голову.

Его взгляд скользнул по мне, по кровати и уперся в каминную полку.

В малиновый, невозможный цветок на сухой палке.

​Тишина стала звенящей.

Я видела, как расширились его зрачки. Как рука в кожаной перчатке сжалась в кулак так, что кожа заскрипела.

Это был не просто цветок. Для него это было доказательство того, чего он боялся больше всего.Неконтролируемая, неестественная жизнь.

​— Откуда это? — спросил он тихо. Голос упал до шепота, но в нем было столько угрозы, что мне захотелось спрятаться под одеяло.

​Я сглотнула. Врать. Быстро и уверенно.

— Нашла в сундуке, — сказала я, пожимая плечами. — Искусственный.