Семь смертоносных шипов - Эмбер Хэмилтон

— Какой ты жестокий.

— Всегда таким был. — Его глаза вспыхивают, глядя прямо в мои — острые и яркие.

Что-то плавится глубоко у меня внутри от этого взгляда. Мое дыхание сбивается на короткие судорожные вдохи. Это опасно. Определенно, совершенно неразумно. Но я не могу остановиться.

— Как бы это было? — шепчу я. — Если бы мы были женаты?

Он чуть сдвигается ближе, переплетая свои пальцы в перчатках с моими. Его большой палец нежно поглаживает мою ладонь, а глаза все еще прикованы к моему лицу.

— Я презираю пышные свадьбы, — говорит он.

— Я тоже.

— Хотя, полагаю, мне пришлось бы жениться на тебе в соборе. Традиции — сам понимаешь.

— Это было бы неловко, учитывая то, что мы сделали там с капитаном стражи.

Он фыркает.

— Думаю, это было бы весьма символично — держаться за руки и произносить клятвы друг другу над его могилой. В конце концов, именно убийства и ложь свели нас вместе.

Я смеюсь, пряча лицо в подушку.

Его веки опускаются — серый цвет радужки темнеет до глубокого грифельного под длинными черными ресницами.

— Но я бы заполучил тебя задолго до этого.

Сердце пропускает удар, когда я снова смотрю на него.

— О?

Он кивает и выпускает мою руку, возвращая ее к моему лицу. Он проводит линию по щеке, затем вниз по челюсти, по горлу, по ключице. Мурашки бегут по моему телу, глаза сами собой закрываются.

— Я бы заполучил тебя сегодня вечером, — говорит он. — Мои руки были бы на каждом дюйме твоего тела, пока я не выучил бы его наизусть, пока не узнал бы его достаточно хорошо, чтобы вызывать у тебя наслаждение с закрытыми глазами.

Я не могу дышать.

— Довольно самоуверенно с твоей стороны, — говорю я.

— Не самоуверенно, — я чувствую его прохладное дыхание на своих губах, пока его рука скользит ниже, по изгибу моей груди, и ложится на талию, крепко сжимая ее, — просто я очень нацелен на то, чтобы увидеть, какие выражения лица ты строишь, когда теряешь контроль.

Звук, нечто среднее между рыданием и стоном, вырывается из моих губ.

— Роуз…

— Святые, обожаю, когда ты произносишь мое имя именно так. — Его рука поднимается, чтобы сжать мой затылок, большой палец ласкает щеку. Я открываю глаза и вижу, что он смотрит на меня искренне, умоляюще. — Позволь мне, Виола. Я не могу коснуться тебя — не своей кожей. Но… — Он сглатывает. — Позволь мне дать тебе то, что я могу.

Его большой палец многозначительно поглаживает мою челюсть.

Я хочу сдаться, но это кажется несправедливым. У него и так слишком много всего отняли, его кожа — это вечный барьер между ним и всеми остальными.

— Я хочу тебя целиком, Роуз, — говорю я. — Без перчаток и чего-либо еще между нами.

Он тяжело сглатывает.

— Я знаю, дорогая. Поверь мне, я знаю. Но давай возьмем то, что можем.

— Полагаю, что… о.

Мои слова крадут с моих губ, потому что он опускает голову, и его губы скользят по моей груди, поверх рубашки. Его руки в перчатках сжимают мою талию, скользя вверх по бокам. И когда его губы касаются самой чувствительной точки, мои глаза закрываются, а пальцы впиваются в его плечи, держась за него, как за единственный якорь в бушующих водах.

Роуз со стоном сквозь зубы внезапно отстраняется.

— Чт… что? — спрашиваю я, задыхаясь.

— Твоя рука едва не коснулась моего лица. Ты не заметила?

— Нет. — Я все еще в оцепенении. Все, что он сделал, — это поцеловал меня через хлопковую преграду моей рубашки. И все же я уже разваливаюсь на части.

Роуз хмурится, сканируя взглядом мое тело и кровать.

— Дай мне связать твои руки.

— С-связать мои руки? — повторяю я, задыхаясь.

Он улыбается, и у меня возникает ощущение, что он едва сдерживается, чтобы не рассмеяться надо мной.

— Чтобы ты случайно не коснулась меня, Синклер.

— О. Точно. Конечно.

Он переносит колени по обе стороны от моих бедер и приподнимается, нависая надо мной, заключая меня в клетку своими ногами. Он расстегивает верхние пуговицы рубашки, затем ослабляет галстук и одним быстрым движением срывает его.

— Что ты делаешь? — Я не понимаю, как то, что он раздевается, может помочь.

— Ты задаешь слишком много вопросов, — говорит он, и слабейший, порочнейший отблеск улыбки искривляет его губы.

Я издаю возмущенный звук.

— Может, я буду изводить тебя расспросами все время, просто чтобы позлить.

Он улыбается, и — святые, это очаровательно. Идеальные зубы, ямочки на щеках — все напоказ.

— Можешь попробовать. Я люблю вызовы.

Он хватает мои запястья одной рукой в перчатке и удерживает их вместе перед собой. Он берет конец галстука в зубы, обматывает другой конец вокруг моих запястий и затягивает тугой узел. Когда он заканчивает, то проверяет надежность узла, а затем опускает мои связанные руки и укладывает их на подушку над головой.

Я заворожена всей этой сценой; мои глаза прикованы к нему так же крепко, как мои руки. Все мое тело в огне — каждое нервное окончание на пределе, и мне хочется одновременно и ерзать, и замереть неподвижно.

— Никаких прикосновений, Синклер, — говорит он, приподнимая темные брови.

Рука, не занятая моими запястьями, скользит вниз по моей руке — прикосновение легче перышка, оно оставляет за собой дорожку из мурашек, — пока он не добирается до моей челюсти. Он берет меня за подбородок и поворачивает голову так, чтобы я смотрела прямо ему в глаза.

— Ты уверена? — спрашивает он.

— Да, — выдыхаю я, и это все, что ему нужно для разрешения.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Его рука скользит от моей челюсти вниз, по горлу и груди. Сердце колотится, когда он ведет ладонью ниже, одну за другой расстегивая пуговицы. Затем рука опускается еще ниже, сдвигая юбку и белье, проводя по моим бедрам, пока мои ноги не оказываются свободны. Медленно, так медленно, он ведет рукой обратно вверх по животу и осторожно разводит края рубашки в стороны, и, наконец, я обнажена перед ним.

— Виола, — он шепчет мое имя, как последнее таинство.

Его ладонь замирает в центре моего живота, словно он может удержать меня здесь, сохранить здесь навсегда.

Но мы оба знаем, что это фантазия.

Мы оба знаем, что время не на нашей стороне.

Сердце колотится в груди, пока он смотрит на меня сверху вниз, изучая мое тело, потребляя меня, пожирая. То, как он смотрит на меня, настолько откровенно непристойно, что мое лицо пылает, даже несмотря на то, что жар разливается внизу живота.

А затем его глаза вспыхивают, встречаясь