Бросок наудачу - Бэт Риклз

И только после этого я прекращаю сопротивляться. В этот момент я просто оставляю все попытки вырваться. Падаю в его объятия, и наконец-то, наконец-то в мои легкие поступает кислород, а дыхание восстанавливается. Дуайт слегка откидывается, когда я всем весом наваливаюсь на него, и разворачивается, чтобы сесть рядом со мной, а не балансировать на носочках. Обеими руками он обнимает меня и прижимает к себе.

Мое тело сотрясается от плохо сдерживаемых рыданий, но по щекам слезы не текут. Интересно, почему я не плачу? Более подходящего момента и не придумать. Но глаза совершенно сухие.

В кои-то веки мне захотелось плакать! После рыданий обычно болит голова, во рту появляется гадкий привкус и першит в горле, но, несмотря на все это, на душе становится гораздо лучше – мысли проясняются. Там, в Пайнфорде, я никогда не плакала от унижения и обиды; по крайней мере, изо всех сил старалась не плакать. Но теперь хочу – и не получается.

– Дайс, – шепчет Дуайт мне на ухо. Побуждает таким образом поговорить с ним, рассказать о наболевшем, но не только. Сам звук его голоса – такой успокаивающий, такой ободряющий, – подсказывает мне, что также Дуайт дает понять: он рядом. И пусть я дрожащим клубком свернулась у него на груди, высказанная вслух поддержка помогает мне немного успокоиться.

– Никто и никогда… – У меня перехватывает дыхание, и закончить фразу с первого раза не удается. – Никто и никогда… никогда не предупреждал меня… как это трудно, – заикаюсь я. В моем голосе звучат надломленность и безнадежность. Сейчас я чувствую себя полным ничтожеством.

Но слез по-прежнему нет.

– Как трудно пройти через то, что случилось? – тихо уточняет Дуайт.

– Вообще. Жить. Это…

– Трудно?

Ощущаю новый прилив гнева, зарождающийся где-то глубоко в животе. Но он не выплескивается наружу – его заглушает боль. Поэтому я лишь неуверенным голосом прошу Дуайта:

– Не надо покровительственного тона.

– Я не хотел… Извини. Продолжай.

Примерно минуту, – а может, и больше, не знаю, – собираюсь с мыслями. Наверное, было бы лучше, если бы я плакала. Тогда бы не ощущала внутри такого опустошения.

Тяну Дуайта за руки, и он, понимая все без слов, обнимает меня крепче. Я обхватываю его, чтобы точно никуда не делся. Может быть, если посижу так подольше, перестану разваливаться на части.

– Я пыталась, – шепчу я ему, поскольку боюсь говорить слишком громко. – Я так старалась наладить свою жизнь, а она… не налаживается. Я пробовала прятаться и становиться невидимкой, но это не помогло. Тогда я попыталась сделать все наоборот. Выйти из тени. И это тоже не помогло.

Дуайт никак не комментирует услышанное. Он не дает никаких полезных советов и не пытается показать, что все понимает. И это хорошо. Он просто баюкает меня в объятиях и остается рядом, и это лучшая поддержка, которую он может оказать мне сейчас.

Я бездумно разглядываю логотип на его футболке, пришитый к ткани крошечными стежками. Обвожу их пальцем и делаю еще один глубокий, прерывистый вдох, а затем – резкий выдох.

А затем признаюсь:

– Я просто неудачница.

Рука, которая поглаживала меня по спине успокаивающими круговыми движениями, замирает. Вообще-то, на миг Дуайт весь застывает.

Не поднимая головы, я ощущаю какое-то движение над своей макушкой и догадываюсь: Дуайт собирается что-то сказать. И, кажется, я знаю его мысли.

– Не надо. Я не ищу оправданий. И не напрашиваюсь на заверения, что ошибаюсь. Я в полном дерьме. Я не умна, не красива, не талантлива и…

Мне не хочется выглядеть глупо, будто я погрязла в жалости к себе, но на этот раз, пожалуй, прощу себя. Но Дуайт не дает мне продолжить и перебивает:

– Может, ты перестанешь так говорить?

Голос Дуайта звучит очень… сердито. Именно так, с неподдельной, искренней злостью. И я понимаю, что по какой-то странной причине этот гнев направлен на меня. Дуайт отталкивает меня, вынуждая сесть ровно, и сжимает руками мои плечи, в порыве чувств впиваясь пальцами в мою кожу.

– Ради бога, Дайс, послушай себя! Нельзя так…

– Ты делаешь мне больно.

Он тут же отдергивает руки. Затем снова обнимает меня и притягивает к себе в каком-то отчаянии.

– Послушай меня, – произносит Дуайт хриплым и низким голосом, в котором звучит нечто, заставляющее прислушаться. – Я знаю, это тяжело. И тебе пришлось труднее, чем многим другим. Но ты не становишься плохим человеком только потому, что остальные не замечают, как тебе тяжело.

Я начинаю протестовать, но он продолжает, не позволяя мне вымолвить ни слова.

– Пусть в Мэне над тобой издевались и превратили твою жизнь в ад. Пусть над тобой поглумились здесь и разрушили все тобой созданное. Это не значит, что ты – пустое место. Это просто показывает тебя как чертовски хорошего бойца, раз ты не сломалась сразу же.

Я фыркаю.

– Бойца? Ну да, как же. Скорее бегуна.

Я не осознаю, что сказала это вслух, пока Дуайт не отвечает:

– Возможно.

«Нужно просто попробовать еще раз», – приходит на ум внезапная мысль.

– Ведь больше мне ничего не остается, не так ли?

– А?

– Мы пробуем. И пробуем, и пробуем, и пробуем в надежде: в следующий раз все точно получится, и, как только нам начинает казаться, что все получилось и мы все сделали правильно… жизнь снова летит в тартарары. И знаешь, Дуайт?

– Да?

– Я устала от этого.

Он медлит с ответом.

А я наконец плачу. Молча. Слезы текут по моим щекам, по шее. Конечности отяжелели. А внутри все болит.

Я всхлипываю и прижимаюсь к Дуайту.

– Просто… никуда не уходи. Пожалуйста. Просто обними меня.

И он обнимает. Целует меня в лоб и остается сидеть так, прижавшись губами к моей коже, а его руки так крепко обнимают меня, что было бы больно, если бы я не чувствовала себя такой оцепеневшей.

Кажется, проходит вечность, прежде чем Дуайт произносит:

– Дайс, послушай. Я знаю, это тяжело, понимаешь, знаю. И я знаю, никто не торопится твою жизнь облегчить. И я знаю, хочется сдаться, но я знаю и тебя: ты не позволишь им победить и будешь продолжать пытаться. И… – Он замолкает. На этот раз моя очередь ждать, что Дуайт скажет дальше.

– И я не хочу, чтобы ты сдавалась, – ты мне тоже нужна. Ты как… как бродячая собака, к которой я привязался.

– Вот это комплимент, благодарю.

Но это заставляет меня практически рассмеяться, и я ощущаю, как ко мне понемногу возвращается былой дух. Не тот, который был у прежней Мэдисон, и не тот, который был у новой Мэдисон. Я становлюсь такой Мэдисон, какой ощущала себя рядом с Дженной и Дуайтом: Мэдисон, не чувствующей себя глупо, если она фыркает, когда смеется, открыто признающей, что может быть полной дурой, и не стыдящейся этого.