Королева Всего - Валентина Зайцева

гордость за жизнь, что мне довелось прожить. Без тени сожаления я заговорил в последний раз. Мой собственный голос звучал теперь для меня чужим, будто голос незнакомца. Будто голос призрака из прошлого.

— Сделай одолжение, просто закрой рот.

Глава 34

Римас

Я чувствовал гнев. Нет, это была настоящая ярость, бушующая внутри.

Но почему? В чём причина?

Я должен был ликовать после смерти своего самого ненавистного и долгоживущего врага. Радоваться его падению, торжествовать победу.

Владыка Каел стал пеплом у моих ног. Чёрное пламя, что я наслал, испепелило его тело, обратив в пыль. Вырвать знаки с его лица было бы слишком личным жестом, чересчур интимным проявлением ненависти. Вместо этого я позволил адскому огню пожрать его целиком, не оставив ничего.

Воскрешения для Владыки Каела не будет. Никогда. Я не верну эту прогнившую груду плоти в кровь Древних. «Король Пламени» не заслуживал такой чести, он был недостоин этого дара.

Поднимая красную маску в руке, я смотрел на лик, который так долго ненавидел. Столько лет этот облик преследовал меня. Я сжал её в металлическом уродстве — ненавистной замене руки, — которую носил, чтобы успокоить свою испуганную и трепещущую будущую королеву.

К рассвету я излечу её и покончу с этим пятном на своей душе. Так же, как покончу с тем пятном, что разрослось на моём мире в моё отсутствие, подобно злокачественному грибку, пожирающему всё живое.

Владыка Каел. Келдрик, Малахар и все остальные предатели. Сайлас и прочие были не более чем искажением истинного порядка вещей, болезненным отклонением от нормы. Весь мир перекосило и запутало, он цеплялся за свои сломанные видения, словно они были реальностью, не понимая простой истины — всё это лишь болезнь. Недуг, который нужно искоренить.

Во мне всё ещё пылал гнев. Не радость. Не облегчение. Не гордость за одержанную победу.

Внутри зияла пустота там, где должна была быть блистательная победа, триумф над врагами.

Она комком встала в горле. Жалила, как рой разъярённых насекомых.

Нет… это тоже был не гнев. Совсем не то чувство.

Что бы это ни было, оно было отвратительным. Застряло где-то посредине между мукой и бешенством, между скорбью и жаждой уничтожить что-нибудь собственными руками. Разорвать, растерзать, стереть в порошок. Я обернулся, окинув взглядом то, что осталось от моего тронного зала. Взглянул на тела, разбросанные у моих ног среди камней и обломков.

Келдрик. Сайлас. Владыка Каел.

Нина…

Моя королева предала меня. Да, я солгал ей, но эта ложь была такой безобидной! Такой незначительной в общей картине мироздания. Она не могла ни понять, ни постичь всей картины, которую видел я. Того великого замысла, что открывался моему взору. Скоро она больше не будет блуждать в этой смуте и смятении. Она ведь ещё так молода, так неопытна. Душа-младенец не могла охватить всего величия происходящего вокруг, всей грандиозности моих планов. Я пытался быть терпеливым. Я пытался быть мягким с ней. А этими двумя качествами я никогда не обладал в полной мере.

Всё могло быть иначе. Всё могло закончиться совсем не так.

Была ли эта глыба в горле — скорбью? Неужели именно так она проявляется? Я же одержал победу. Только что устранил предателей и разрушил их хитрый план свергнуть меня. Нет, — поправил я себя. Мой собственный хитрый план самоуничтожения, рождённый в безумии.

Я не знал, что с этим делать. Моё безумное «я», осколок разума, помнивший, кем я был без направляющей длани Древних, так отчаянно пыталось положить всему конец. Мой узурпатор стремился завершить это существование. Возможно, теперь, когда всякая надежда на это рухнула окончательно, эта дрянь зачахнет и умрёт. Покроется струпом, как свежая рана, и затянется без следа.

Почему это казалось таким бессмысленным? Почему я чувствовал такую пустоту, такую опустошённость, стоя над останками своего величайшего раздражителя и телами всех тех, кто строил против меня козни? Кто плёл интриги в тени?

В этом не было логики. Не было никакого смысла в боли, пронзавшей моё сердце острым клинком.

От этой внутренней боли был лишь один бальзам. Одна мазь, что могла затянуть трещину в душе и принести облегчение. Наклонившись, я поднял тело Нины на руки. Она была такой лёгкой, так идеально прилегала ко мне, словно созданная для моих объятий. Она пахла летней травой и джунглями… как сны, как самые светлые видения.

Влад, из всех тех бастардов, что Древние подбрасывали мне для забавы, всегда обладал самой впечатляющей силой среди прочих.

Творчество в своих проявлениях — вещь непостижимая и загадочная. Оно либо есть, либо его нет. Логика и разум не применимы к его границам, не работают в этой сфере.

Совсем как любовь, казалось бы.

Я любил женщину на своих руках. Любил её больше, чем мог выразить словами или поступками. Это было всё, чего я желал за всю свою немыслимую древность, за все эти бесконечные годы. А значит, и исцеление от нынешней муки крылось в ней. Я обрету утешение в её преданности, когда она вернётся ко мне. Познаю радость, когда она восстанет как моя настоящая королева. Эта необъяснимая боль от смерти моего старейшего узурпатора быстро забудется, растворится без следа, когда Нина примет Древних в свою душу.

Я помнил, как она улыбалась тому безумцу и признавалась ему в любви. Как обнимала его в моменты его слабости и с радостью принимала его самые тёмные нужды, не отворачиваясь. В те кратчайшие мгновения, даже блуждая по коридорам безумия, я был счастлив. По-настоящему счастлив впервые за всю долгую жизнь, впервые за столетия существования.

И я убью их всех, чтобы вернуть это ощущение.

Глава 35

Нина

Я очнулась резко, словно всё в один момент вернулось в фокус. Я лежала на земле, но это был не отполированный камень тронного зала. То место, где я оказалась, было полностью высечено из чёрной скалы и освещено лишь пылающими факелами и зловещим алым сиянием.

Алым сиянием, которое я знала слишком хорошо.

По крайней мере, на этот раз это был не тот проклятый кровавый источник.

Кто-то плакал. Девушка. Мне потребовалось несколько долгих секунд, чтобы понять, что это не я. Перекатившись на бок, я с трудом поднялась и прижала ладонь ко лбу, содрогнувшись от воспоминания о боли — о том, как когти Римаса впивались в моё тело, о хрусте ломающейся шеи. Но эта боль, как и все предыдущие смерти, быстро отступала, словно уходила куда-то вглубь, превращаясь в