Теперь открой глаза - Николь Фиорина

– Послушай меня. Ты и я, навсегда. Помнишь?

Я кивнула. Олли сжал мою руку, втянул ртом воздух и медленно выдохнул.

– Мне достаточно и тебя одной. Тебя всегда будет достаточно. И если мы с тобой до конца будем только вдвоем, то это повод молодиться до семидесяти. Будем целоваться у всех на виду, танцевать на улицах и гладить друг дружке ноги под столом на встречах книжного клуба, как настоящие влюбленные пердуны. Ты и я, навсегда.

Я улыбнулась.

– Навсегда.

– Пойдем, – он вытянул меня из машины и крепко обнял.

– Расскажи мне то, что никому еще не рассказывала, – попросил Олли, а потом сделал глоток вина.

Мы сидела снаружи: я положила ему на колени ноги. Его большой палец мял мою затянутую в носок пятку.

– То, что ты не рассказывала даже мне.

– Тебе известны все мои тайны, – выдавила я сквозь натянутую улыбку.

Но я чувствовала вину за свои убийственные мысли. Может, Олли в самом деле хорошо меня знал, а я его. А может, он просто хотел облегчить душу, и я подалась вперед и положила локоть на подлокотник и закачала бокалом в воздухе.

Олли позволил мне сделать первый шаг, и я решила, что больше не могу сдерживаться.

– Ладно, давай. Когда я застрелила своего дядю и смотрела, как свет покидает его глаза… мне это понравилось. Смотреть на то, как кто-то испускает дух… что-то в этом есть. Я будто контролировала, умрет он или выживет. Вся та боль, весь стыд, что я испытывала за годы, просто… растворились. Я хотела лечь прямо в лужу его крови и уснуть наконец в покое, который принесла мне его смерть, после стольких ночей пыток.

Олли уставился на меня и перестал гладить, но я этого не заметила.

– Я держала его жизнь в своих руках. Я забрала ее и поняла, что мне это понравилось. И я часто думала об этом снова, – я откинулась назад и сделала еще глоток.

Ну же, Олли, реагируй! Это моя самая темная правда. Мне понадобилось немало времени, чтобы признаться в этом даже самой себе.

– Твоя очередь.

Олли снова начал гладить меня, надавил пальцем на центр стопы. Он сделал еще один глоток, а потом прокашлялся и отвел взгляд, посмотрев на мои ноги.

– Когда я засунул пальцы в ту девочку, Ли, я старался не представлять, что еще могу с ней сделать, ну, понимаешь. Я задумался, такая же она на вкус, как ты, или нет? Отреагирует ли мой член на нее так же, как на тебя? Похожи ли будут ощущения, – он быстро глянул на меня, а потом допил вино. – Но потом меня затошнило от одной мысли об этом. Потому что без тебя меня нет. И ничто не могло сравниться с временем, проведенным с тобой.

Я рассмеялась.

– То есть, твой секрет в том, что ты парень?

– Эй, я ведь над тобой не смеялся! И вслух это произнести было тяжело.

– Прости, ты прав. Но, Олли, это звучит вполне нормально. По крайней мере, я так думаю.

– Но это не нормально. Я ведь могу себя контролировать. И ни одна женщина не заводит меня так, как ты. Я так боюсь, что что-то пойдет не так с Дексом и Ли и тогда ты меня бросишь. И я вырою себе могилу и лягу туда без тебя.

– Я похороню тебя рядом с Джорджем Элиотом, – заявила я. – На надгробном камне напишу: «Здесь покоится Оливер Мастерс, сдавшийся своему дикому члену и убитый кровожадной женой… тире поэт».

Олли поднял палец в воздух.

– Не забудь про поэта, это важно!

– Никогда! И я никогда не брошу тебя, Олли, – добавила я, постаравшись его успокоить. – Жизнь для того, чтобы ошибаться и расти. И я хочу ошибаться и расти вместе с тобой.

Олли поднял бокал.

– За секреты, ошибки и поцелуи со вкусом вина!

И мы чокнулись, поцеловались и вернулись к разговору так, словно ничего особенного не случилось.

Прошло множество секунд, прежде чем Олли поднял голову и направил на меня полный страсти взгляд.

– Мия? – прошептал он и снова помассировал мне ноги, привлекая внимание. – Я знаю, любовь моя. Я всегда знал, и тебе не нужно бояться говорить со мной о том, что живет в твоей голове. Неважно, темное оно или нет. Я здесь, рядом.

Наступила ночь. Олли переворачивал панкейки, напевая «битлов». На нем были разорванные черные джинсы, которые он не застегнул. Чуть потускневшие татушки он выставил напоказ. Мы перешли с вина на кофе, и это, наконец, добавило ночи реальности. Я протянула ему тарелку, и Олли бросил туда кучку блинов.

– Знаешь, который час, дорогая?

– Три часа ночи.

Он подмигнул мне и указал на меня лопаточкой.

– Я ведь сказал, что так и будет, не так ли?

Олли

Меня редко что увлекало с огромной силой, но историю книжных магазинов можно было причислить к одержимостям. Когда я получил звонок из «Фойлс», одного из самых больших книжных в мире, и они пригласили меня к ним на автограф-сессию, я так резко вскочил с кровати, что разбудил Мию. Они позвонили в десять утра, и мы сразу же отпраздновали: прыгали на кровати целый час, а потом оделись, чтобы я мог показать Мии магазин и забросать ее фактами об их истории по дороге туда. Автограф-сессия состоится через пару недель, но она должна была увидеть это место.

Прошло две недели, и воспоминание о том, как мы с Мией бродили у магазина, потускнели. На их место пришла очередь радостно ждущих читателей, которые сжимали в руках мои книжки и прятались от дождя под целым выводком зонтов.

– «Фойлс», – уточнил Трэвис, остановившись у бордюра и поставив машину на ручник. – А это знатное местечко.

– Тридцать миль полок. Раньше был самым большим книжным в мире, – я продолжал сыпать фактами, которыми уже поделился с Мией. Просто не мог сдержаться. – Два брата основали его в 1903, а теперь только глянь! Прошло больше века, и посмотри, во что он превратился! Знаешь, Уиллиам Фойл, говорят, покрыл крышу экземплярами «Моей борьбы», чтобы защититься от бомбардировок во время мировой войны. Бомба упала прямо через дорогу, оставила большой кратер. И пока его чинили, Уиллиам кормил саперов сэндвичами и поил имбирным пивом, и когда мост построили, они назвали его мостом Фойла. В честь него. Круто ведь, да? Человеческая доброта на многое способна, оставляет след в истории.

Я оторвал взгляд от кирпичного здания и толпы. Трэвис сжал губы