Блаженные - Джоанн Харрис

Неделю назад посыльный, присоединившийся к труппе с севера, вручил мне конверт. Предназначался он «Жульетте Систре Августе Танцавщице». Круглый почерк я видела впервые, а потертый, обтрепанный конверт явно странствовал много месяцев, пока две труппы случайно не встретились. Обратного адреса не было, но посыльный сказал, что получил его месяцев пять назад от монахини из Бретани.

Я вскрыла конверт. В нем лежал листок плотной бумаги, исписанный тем же круглым почерком, и два отпечатанных листочка. Пока разворачивала их, из конверта что-то вылетело и со звоном упало на землю. Я наклонилась и подняла хорошо знакомый мне эмалевый медальончик: Кристина Чудесная, разведя руки, парила в кольце оранжевого пламени.

Вот что я прочла в письме:

«Дарагая Августа! Пусть мае письмо найдет тибя, я каждый день малюсь, штоб нашло. Я думаю о тибе и малюсь за вас с Флор. Я сматрю за тваими травкам, систра Перпетуя очень добрая, ана говорит, што с ними делать. За цвитами я тоже сматрю, это мая работа. Настаятельница типерь систра Маргарита, у нее палучается. Мы апять манастырь Святой Марии Марской, и я рада. Систра Перпетуя учит миня читать и писать. Ана очень хорошая и не ругает, если што не так. Это мае первое письмо, прасти за ашыбки, ладно? На масленицу пашлю его с актерами. Люблю тибя, Жульетта, и малышку Флор. Пасылаю вести об атце Каламбине. Надеюсь добрая память о былом ни грех. Жылаю вам с Флор щасья.

Твая Перетта».

Первый печатный листок датировался сентябрем 1610 года.

«Арестантская города Ренна

Щемящая, леденящая история колдуна!

Гнуснейшего чернокнижника наших дней арестовали двадцать первого дня месяца августа в монастыре Святой Марии Морской. Колдуна обвинили, предали суду и признали виновным в бесчисленных преступлениях против Господа нашего и Святой Церкви.

Под личиной священнослужителя обвиняемый Ги Лемерль по прозвищу Черный Дрозд вступил в сговор с темными силами, обратившись птицею, якшался с себе подобными, вызывал диавола, грязной ворожбой умертвлял благочестивых монахинь, занимался отравлением и осквернением святынь монастыря. На допросе кощунник чистосердечно признался во всех злодействах, ему вменяемых, бесстыдно бахвалился проступками своими и даже под пытками не отрекся от сатаны. Стражники арестантской поведали о чудных и жутких событиях: роковой ночью посещали колдуна сообщники. В обличии птичьем и зверином взывали они к нему, манили за собою, но старались напрасно. Не выбраться злодею из темницы: удержат его и три стальных засова, и святые молитвы, которые прочел Его Преосвященство епископ Эврё. Правосудие свершится девятого дня месяца сентября на рыночной площади в присутствии епископа, судьи Рене Дюрана и жителей города Ренна во имя Господа Бога и Его Величества Людовика Богоданного».

Второй печатный листок также датировался сентябрем 1610 года.

«г. Ренн

Жуткое, чудовищное происшествие!

Настоящим сообщаем, что седьмого дня месяца сентября Ги Черный Дрозд, осужденный чародей и преступник, совершил неслыханной дерзости побег из арестантской города Ренн, посредством ворожбы и при пособничестве темных сил. В полночь к стражникам, не сводившим с колдуна глаз, приблизилась облаченная в плащ женщина с фонарем в руках и велела отступить, коли дорожат стражники душами своими.

Стражники Филипп Легро и Арман Нюйо потребовали, чтобы странная особа назвалась, но тут одолели их нечестивые заклятия, и храбрецы упали наземь как подкошенные.

Дрожа от страха праведного, наблюдали они, как волей диавола женщина проникает в арестантскую, отродьем сатанинским окруженная. Ворожба дьявольская не лишила стражников чувств, но сопротивление оказать не позволила.

В скором времени женщина покинула арестантскую. С собой вела она человека, в длинный плащ закутанного. Упал плащ наземь, и взору стражников предстал Ги Лемерль, ликования своего не скрывавший. Оседлали они с ведьмой вилы, у стога с сеном лежащие, и поднялись в воздух, осыпая криками насмешливыми поверженных стражников, которые узрели демонов и другое отродье сатанинское в облике сов и летучих мышей, сопровождавших нечестивцев в полете том. Монсеньор епископ Эврё заявил, что каждый, кому ведомо местонахождение колдуна или его приспешников, должен сообщить об этом немедленно, а также о любых подозрениях своих, дабы и ведьму призвали к суду Божьему и церковному. Любому, кто сообщит нечто полезное, положена щедрая награда в пятьдесят луидоров».

Что-то не припомню я демонов и полетов на вилах. Вне сомнения, охранники выдумали это, чтобы избежать наказания. Да, Перетта, ведьмой с фонарем была я. Зачем и почему, не объяснить. Но, как и ты, я не могу не радоваться, что он сбежал. Наверное, дело в былой преданности или в желании поставить на прошлом жирную точку.

Я чувствовала, что рано или поздно алхимия Джордано мне пригодится. Взрывчаткой я запаслась, но арестантская с ее толстыми стенами и зарешеченными окнами уверенности в успехе моего плана не вселяла, зато располагалась весьма удобно для меня. Начиню шарик взрывчаткой, сделаю запал подлиннее, и все получится. К охранникам я подошла с игривой улыбкой, шутками и пивом, разговорилась с ними, заодно и карманы им обчистила. Могла запросто горло им перерезать — очень в духе прежней Жюльетты, но жестокости хотелось избежать: в моей жизни ее и так хватало. Едва прогремел взрыв, стражники бросились врассыпную. Я решила, что их трусость дает мне по крайней мере две минуты.

Лемерля я застала в полудреме, он свернулся калачиком на соломе и укрылся рваным плащом. «Не смотри на него, — велела я себе, — оставь фонарь, ключи, и пусть выбирается, как знает». Лемерль по-кошачьи потянулся, и я шагнула к двери, боясь, что иначе не оставлю его никогда. Поздно! Лемерль что-то пробормотал, заслонил глаза от света, и я обернулась, как тот Орфей из легенды.

Конечно же, его пытали. На допросах иначе не бывает. Чистосердечным считается лишь признание, которое сделали под пытками. К свету Лемерль не поворачивался, но я видела, что его лицо превратилось в облепленный грязью синяк. Воздетая рука мало напоминала человеческую: ему все пальцы переломали.

— Жюльетта! — прошелестел он. — Господи, это сон?

Я не ответила. Я смотрела на него, растянувшегося на полу арестантской, и видела себя в эпинальском подвале и в монастырской кладовой. Клялась ведь себе, что отомщу, что заставлю его страдать. А сейчас… странно или нет, но его страдания меня совершенно не радовали.

— Нет, не сон. Скорее, если хочешь оказаться на свободе.

— Жюльетта! — оживился он, несмотря на все увечья. — Боже мой, это впрямь колдовство…

Не стану я отвечать, не стану!

— Крылатая моя! — Готова поклясться, в его голосе звенел смех. — Знал ведь, что это не конец. После всего, что мы вместе пережили…

— Нет, — оборвала я. — Ты рожден для виселицы, а не для сожжения на площади. С судьбой не поспоришь.

Тут он расхохотался. Крылья подрезали, но мой Дрозд поет не умолкая. Почему, почему меня это радует?