Пятая зона пульса - Юля Артеева

пацанов и старался запомнить их лица, почему-то в тот момент это показалось особенно важным.

Когда я перевалился через металлическое заграждение, люди вокруг, кажется, аплодировали. Это показалось мне неуместным, не на сцене же. Даже не в бассейне на соревах, где я показал лучшее время.

Кто-то успел похлопать меня по плечу, когда в меня влетела рыдающая Ника. Вцепилась так крепко, что показалось: отдирать придется с мясом.

Потянулась наверх, прижалась к моим губам своими дрожащими. А потом начала расталкивать людей, чтобы привести меня к врачам. Толпа гудела. Кто-то плакал, кто-то снимал происходящее на телефон. Остальные переговаривались, и именно где-то там, в этом гуле, я выцепил информацию, что в сознание мама Добронравовых так и не пришла.

Я ее не знаю, мы знакомились на дне реки, когда я пытался выдрать из пазов ремень безопасности или ослабить его, но он не поддавался. Но мне все же ее немного жаль.

Я своими глазами видел, как она устроила аварию, как чуть не убила своего сына, однако мне не хочется, чтобы она сама умирала.

А теперь мы сидим в карете скорой помощи все вместе. Тот самый фельдшер, который прыгнул в воду, тоже с нами, сидит, притихнув, пока напарник периодически кроет его матом сквозь зубы. Беззлобно уже, как-то по-отцовски.

Это просто какое-то божественное стечение обстоятельств, что машина просто проезжала мимо и затормозила, увидев ДТП. Вторая, которая забрала маму Добронравовых, наверное, прибыла уже по вызову Ники. Это сейчас, конечно, совершенно не важно, однако в моей голове крутятся разные мысли. Видимо, с тем прицелом, чтобы не позволить вспоминать то, что случилось там, под водой.

Был момент в моей жизни, когда я потерялся, и думал, что уже не знаю, что я за человек.

Сегодня я либо в очередной раз обнулился, либо наконец встретился с собой лицом к лицу. Вот он каков, Алексей Погодин.

Он, как оказалось, может броситься в реку за тонущим автомобилем. Он выяснит, что речная вода настолько мутная, что ориентироваться в ней безумно тяжело. Он может вытащить оттуда ребенка через приоткрытое окно. Может изображать уверенность, прислонившись к детскому лобику, и одними только жестами и касаниями уговорить первоклассника довериться и всплывать, бросив маму.

Он даже вспомнит потом, что в салоне, полностью заполненным водой, легче провернуть ручку, чтобы опустить стекло до конца.

А еще Алексей Погодин может сдаться, когда не получается отстегнуть ремень безопасности. Он может подумать, что сделал все возможное, и эта женщина — просто сопутствующие потери.

Единственная причина, по которой она еще жива, это фельдшер, который оттолкнул меня и стал срезать ремень чем-то, что, очевидно, было у него с собой. Правда, вытаскивать на поверхность мне пришлось обоих. Он был хорош в принятии решений, я оказался хорош в плавании.

Содрогнувшись от воспоминаний, я кутаюсь в шуршащее одеяло.

Ника, которая одной рукой держит брата, а второй — меня, это чувствует. Поворачивает голову и почти вслепую тычется губами в мою щеку. Промахнувшись, мажет по подбородку, но сама этого не замечает. Сжимает запястье Никиты, который лежит на кушетке, еще сильнее.

Бормочет без остановки:

— Прости. Прости. Прости.

Мальчишка ее почти не слышит, занятый собственным дыханием через кислородную маску. Она слегка запотела, а детские глаза над ней кажутся огромными. Укутанный в точно такое же термопокрывало, как и я, он то и дело вздрагивает. Кажется, это называется одеяло-спасатель, и мне жаль, что оно в действительности не может никого спасти. Только согреть.

— Прости, — снова шепчет Ника, на этот раз именно мне.

Несмотря на общее отупение, у меня сердце разрывается. Я вспоминаю, как темно и мутно там, под водой. Но все же никак не могу понять, почему она постоянно извиняется. Мне хочется заткнуть Добронравову, потому что в реку я прыгнул сам. Это было мое решение. И, подавшись вперед, я пытаюсь поймать ее губы. Стыкуемся тяжело, не с первого раза, Нику трясет от нервов, меня тоже колошматит, водичка была не совсем уж комфортной температуры.

Но когда соединяемся, под кожей разливается тепло. Не целуемся, скорее сцепляемся губами, ищем друг в друге что-то.

Когда она отстраняется, я снова вижу перед глазами мутную картинку, на которой лицо Никиты искажено ужасом. Он очень боялся умереть. Снова содрогнувшись, я делаю вид, что это от холода.

— Прости, — выдает моя девочка в очередной раз.

— Заткнись, будь добра, — произношу с натужным смешком. — Уж я придумаю, как тебе извиниться.

Последнее дается мне с большим трудом. Сидя в скорой, не успев толком осознать произошедшее, сложно сыпать пошлостями, хотя мне бы очень хотелось откатиться к своей базовой комплектации. Но я чувствую необходимость разрядить обстановку и не могу придумать ничего лучше, чем скабрезная шутка.

Добронравова тянет один уголок губ наверх, и кажется, что это все, на что хватает ее сил.

Касается моего лица ласковым, но рассеянным взглядом.

Потом спрашивает у брата:

— Никита? Как ты?

Тот моргает в знак того, что в порядке.

— С ним все нормально? — уточняет она нервозно у фельдшера.

— Пока да.

Добронравова тут же вскидывается:

— Что значит «пока»?! Ему станет хуже? Что не так?!

— Характер просто охренеть, — бормочет мужчина себе под нос. — То и значит, что пока все в порядке. Сатурация, ЭКГ: все в пределах нормы. Через две минуты будем в больнице, там сделают все необходимые исследования.

— То есть вы хотите сказать… — заводится Ника в ту же секунду, но осекается, когда я вытаскиваю руку из шуршащего одеяла и прижимаю ее к своему боку.

Замолкнув, прячет лицо у меня в основании шеи. Я тоже затихаю, прикрыв веки. Пытаюсь расслабиться, но уже через пару секунд начинаю прикидывать, сколько мне потребовалось времени, чтобы вытащить Никиту. Смог ли он задерживать дыхание от начала и до конца или наглотался воды? Вода в легких, отек? Вторичное утопление? Что с ним может быть?

И что с их матерью, которая оставалась в реке гораздо дольше?

Когда машина тормозит, я снова вздрагиваю и открываю глаза. У меня была небольшая пауза, а теперь опять придется действовать.

Пока Никиту везут в приемное отделение, я беру у Добронравовой свой телефон, по которому она вызывала службу спасения, а потом просто сунула в карман. Звоню Теме и прошу привезти мне сухие вещи, а еще каршеринг. Рассеянно цепляюсь взглядом за цифру ”два” на иконке вызовов, но этот номер мне не знаком.

Я сам от медицинской помощи отказался еще там, на набережной, потому что мне нужно было попасть в одну машину с Никой и Никитой. Но здесь,