Попаданка в 1812: Выжить и выстоять - Лилия Орланд

а наш лейб-медик Петров тот ещё коновал. Пришлось принять на грудь самую малость. Вы сердитесь, Катерина Павловна?

Вопрос застал меня врасплох и одновременно остудил. Раздражение отключилось, будто щёлкнули тумблером. Потому что я не имела права сердиться на Лисовского. Потому что сердиться – это личное. Словно между нами что-то есть. И я имею право чего-то ждать от него.

А я не имею. Мы посторонние люди, которых случайно столкнула война. И то, что нас тянет друг к другу – ничего не значит.

Он проявил великодушие, помог мне, теперь я помогу ему.

– Я не сержусь, Андрей Викторович, – ответила мягко, как говорила бы с Машей, – я хочу вам помочь. Позволите?

– Вам я позволю всё, что угодно.

То, как Лисовский смотрел на меня, могло вдохновить на подвиги, заставить возгордиться, ибо так глядят лишь на прекраснейших женщин. Если бы не одно «но» – он был пьян. И всё остальное теряло значение.

– Давайте попробуем встать, – я снова протянула ему руку, но вовремя вспомнила, чем закончилось в прошлый раз.

Лисовский – крупный мужчина, намного тяжелее меня. Я его не подниму, нужен рычаг. И тут же в голову пришла идея. Я помчалась обратно в гостиную.

– Стойте! Куда же вы?! – растерянно крикнул мне вслед.

– Сейчас вернусь! – ну точно как ребёнок, брошенный на произвол судьбы.

Я принесла стул и поставила перед ним.

– Вот, попробуйте опереться.

– Обижаете, Катерина Павловна, я ж не инвалид какой-нибудь, – Лисовский насупился.

– Конечно, не инвалид, но вы ранены, вам нужна помощь. У вас кровь идёт, – я кивнула на повязку.

Это сработало. Андрей Викторович не стал рисоваться. Тяжело оперся на стул и поднялся. Я следила за его движениями. Они были чёткими и скупыми. Его не качало, с координацией всё оказалось в порядке. Только левую ногу Лисовский берёг. Как бы он ни хорохорился, рана причиняла боль.

– Садитесь, – я заставила его опуститься на стул и начала развязывать бинты.

– Возьмите нож, – посоветовал Андрей Викторович.

Но у меня была мысль получше. Во время уборки я наткнулась на корзинку для шитья. Думаю, она принадлежит Глаше. Я легко могла представить, как кухарка ждёт, когда доварятся её фирменные щи, и штопает рубашки детям.

Острые ножницы легко разрезали повязку. Моему взгляду открылся длинный глубокий порез, наискосок пересекающий бедро и заканчивающийся на колене. Поэтому Лисовскому и больно сгибать ногу.

Рану наскоро зашили прямо через прореху в лосинах. Андрей Викторович прав, лейб-медик Петров – тот ещё коновал. Швов должно быть как минимум в два раза больше. А ещё шить нужно глубже, захватывая мышцу, а не только кожу. Даже я это знала.

Края раны разошлись, когда Лисовский упал. Швы сорвало, причиняя дополнительную боль. Удивительно, как он ещё мог шутить и думать о поцелуях. Мне даже смотреть было больно.

– Ну что там, госпожа лекарь, жить буду? – поинтересовался Андрей Викторович со смешком.

Я подняла голову и тут же снова опустила, смутившись под его внимательным взглядом. Пьян Лисовский или нет, его интерес ко мне очевиден. Алкоголь только убрал ограничения.

– Ваши лосины уже не спасти, а вот ногу ещё можно попытаться, – шутка выдалась неуклюжей, но гусару понравилось. Он довольно захохотал.

– Я сейчас перевяжу вас и попробую нанять экипаж. Поедем в госпиталь.

– Э нет! Никаких госпиталей! Просто перевяжите, само заживёт.

– Рана слишком глубокая, сильно кровит, – я старалась воззвать к его разуму, но Лисовский оставался непреклонен.

Говорят, мужчина не поедет в больницу, пока копьё в спине не мешает ему спать. Похоже, это как раз наш случай.

– Зачем ехать в госпиталь, если вы уже здесь, Катерина Павловна? – заявил он. – Вы помощница лекаря, неужели не зашьёте маленький порезик?

– Вы хотите, чтобы я зашила вашу рану? – это предложение меня поразило.

Если Лисовскому известна моя должность, значит, он знает и то, чем я занимаюсь. Вовсе не шитьём ран, для этого нужны специальные знания, а ещё практика. Хотя хуже Петрова зашить трудно, это факт. Однако я всё равно не могла этого сделать. Это же не дырку на джинсах заштопать, это живой человек.

В госпитале раненые кричали, иногда пытались вырваться, тогда нам всем приходилось наваливаться и держать, чтобы лекарь мог наложить швы или срезать воспалённые края раны.

В общем, я не могла решиться на подобное.

– Хочу, – подтвердил Лисовский.

– Но я не умею. Я никогда прежде этого не делала. Вам лучше поехать в госпиталь, там сделают аккуратные швы, и шрам будет аккуратный.

– Или вы зашьёте, или я истеку кровью и умру прямо здесь, – гусар демонстративно обмяк и даже глаза прикрыл для достоверности.

Однако, несмотря на его шутки, я видела, что Лисовскому по-настоящему больно. Кожа его была бледной и прохладной на ощупь, над верхней губой и на лбу выступили мелкие капельки пота. И держится Андрей Викторович только на этой дурацкой мужской гордости, которая не позволяет признать, как всё плохо на самом деле.

– Ладно, – вздохнула, решаясь, – я вас зашью.

Выпотрошила Глашину корзинку, выбрав иглы и нитки. Руки подрагивали, когда раскладывала «инструменты» на столешнице.

– У вас есть водка?

При вопросе Лисовский приподнял брови и поинтересовался:

– Вы уверены, что это вам нужно?

– Это для стерильности, чтобы воспаления не было, – пояснила я, но ответа ждать не стала. Сама начала открывать дверцы.

На одной из полок стояла бутылка, закрытая сорванным сургучом. Понюхав содержимое, я скривилась: то, что надо. Вылила в широкую плошку и бросила туда нитки с иголками.

Лисовский следил за моими приготовлениями, но не комментировал. Я была ему признательна. Ещё не хватало едких замечаний, закамуфлированных иронией. Кажется, он понимал, что я на грани и готова всё бросить, поэтому воздерживался бросать камешки на весы моего терпения.

Я срезала надорванные швы стерилизованными водкой ножницами, а остатками без предупреждения полила рану.

Лисовский резко выдохнул и ругнулся, точнее начал витиеватую фразу, но на полуслове сумел взять себя в руки.

– Вы хоть предупреждайте, Катерина Павловна, – попросил он сдавленным голосом, – вашим ушкам не следует такое слышать.

– Вот и следите, чтобы мои ушки не услышали чего лишнего, – строго велела я, добавляя: – Будет больно. Анестезия закончилась.

Андрей Викторович кинул взгляд на опустевшую бутылку и кивнул, стискивая челюсти.

– Может, дать вам что-то в зубы? Палку какую-нибудь?