Когда поют деревья - Бу Уокер

счастья вдвоем. Будем греться на солнышке, пить май-тай и танцевать. Забудем обо всем на свете.

– Этого мне и нужно.

Аннализа сосредоточилась на том, как поднимается и опускается его грудь.

– Там и правда так плохо?

Томас скорчил гримасу, словно она спросила, идет ли сейчас снег в Мэне.

– Да, курортом не назовешь, особенно… – Он пожал плечами. – Мне нравятся парни из моего взвода – это самое главное.

– Да брось, я могу выслушать. Расскажи…

А она точно уверена в своих силах? Аннализа больше не хотела думать о том, что может потерять Томаса. И кто знает, какие жуткие истории он хранит в памяти?

Грудь Томаса высоко поднялась с глубоким вздохом.

– По-моему, лучше на этой неделе не вспоминать о Вьетнаме.

Аннализа скользнула пальцами по его щеке.

– Но если захочешь рассказать – я рядом. – От сочувствия к Томасу ныло сердце. Тень войны и невообразимых ужасов, которые ему довелось повидать, омрачала ее душу. – Половина срока уже позади, Томас. Мы здесь. Продолжай свое дело, а когда все закончится – мы начнем новую жизнь.

Весь этот первый день она старалась растормошить Томаса и вытащить его из депрессии. Даже когда речь зашла об Эмме, Аннализа заверила, что его сестра скоро передумает и у нее все наладится. А потом перевела разговор на более приятную тему. Томас поделился байками из Вьетнама о том, как попадал там впросак и как его разыгрывали товарищи. Что взять с мальчишек? Они со смехом вспоминали свою первую встречу и как Томас настойчиво добивался свидания.

К вечеру он уже опять улыбался. Они сидели в баре, накинув одежду прямо поверх мокрых плавок и купальника, пили ромовый пунш и смеялись над пьяным солдатом, который пытался танцевать под песню «Роллинг Стоунз», звучащую по радио. Бармен только и успевал бегать от коктейлей к бочонку пива, помогая клиентам утопить их печали.

Аннализа понимала, как она далека от того, что пережили эти люди. Кто-то из них пошел добровольцем, кто-то попал по жребию – теперь же все они в одной лодке, сражаются на войне, в которой не может быть победителя. Ей казалось, что они просто пешки, игрушки Никсона. Конечно, тут замешана политика, а она никогда в ней не разбиралась, но войне должен прийти конец.

Томас рассказал кое-что по мелочи. Аннализа подозревала, что он смягчает детали, но все равно истории о том, как их подстерегали в засаде вьетконговцы и как снайперская пуля в мгновение ока отнимала товарищей, которых он успел полюбить, разрывали ей сердце. Аннализа никогда не перебивала, как бы ни тяжело было слушать. Трудно было представить, как тот мальчик, которого она когда-то впервые встретила в музее, бросает гранаты в туннель, полный вьетконговцев.

Через несколько минут разговора Томас уже в который раз за день стал думать о чем-то своем. Он все время поглядывал направо, в сторону пляжа, словно кто-то за ними следит. Неужели так бывает со всеми солдатами, когда они вернутся в обычный мир?

Явно устав от историй о Вьетнаме, Томас сменил тему:

– Расскажи-ка подробнее – что ты сейчас рисуешь? Над чем работала после той картины с бабушкой и Уолтом?

Аннализу глубоко тронуло, что он пытается проявить интерес, несмотря на гнетущие мысли.

– Дело было так, – охотно начала она. – Когда я возвращалась от Шэрон после того, как показала ей картину, то увидела, как один мальчик споткнулся и ободрал колени об асфальт. Следом шел отец, он сразу кинулся его поднимать. Меня будто осенило. Сразу потянуло домой, взять кисти и краски, а когда я закончила, было ощущение, словно… словно я наконец-то их чувствую. На глаз это почти неуловимо, только, когда я наносила мелкие штрихи, я точно поставила себя на место этих людей. Ох, Томас, может быть, звучит глупо, но…

– Нисколько не глупо, – возразил он.

Захваченная воспоминанием, Аннализа отхлебнула пунша и продолжила:

– Я ощущала любовь того папы и доверие ребенка, будто это была я сама. – Она помолчала. – В живописи нельзя достичь совершенства – мало кто на такое способен, зато теперь я знаю, что нашла свой голос. Меня всегда интересовали люди, но только сейчас я наконец-то научилась в самом деле рисовать их живыми. – Аннализа понизила голос, глядя Томасу в глаза – она никогда не переставала любить этого парня. – Надо просто открыто смотреть на мир. Художник не может творить волшебство, вечно спрятавшись в мастерской. Надо вылезать из своей скорлупы и не бояться любить. Мой голос говорит мне об этом. Он появился благодаря моей любви к бабушке, Уолту… и к тебе.

Лицо Томаса осветилось улыбкой.

Аннализа положила руку ему на бедро.

– Это не значит, что я теперь буду рисовать только всякую сентиментальную ерунду. Ничего подобного. Просто я одно время сходила с ума, представляя тебя в старшей школе, и целыми днями рисовала дурацкие красные сердечки.

На самом деле, после того как Nonna и Уолт перевернули ее мир своим поцелуем, Аннализа рисовала лишь правду, которая шла из глубины души, и в этом не было ничего глупого и сентиментального.

Томас сделал вид, что расстроился.

– А теперь больше не сходишь по мне с ума?

– Теперь все зашло еще дальше, – призналась Аннализа. – В общем… в картину с бабушкой и Уолтом и в то, что я нарисовала после, я вложила очень искренние и глубокие чувства. Наверное, это и есть мой голос. О людях, которые любят друг друга.

– Ты ж моя умница, – гордо улыбнулся Томас.

Аннализа дернула плечом.

– Отныне и во веки веков.

Ухватившись за эту мысль, Томас спросил:

– А что будет, когда я вернусь домой? Я имею в виду, с нами. Будем вместе отныне и во веки веков?

У Аннализы не было ответа, хотя она уже об этом думала.

– Ты ведь собираешься в стоматологический колледж в Нью-Йорке?

Томас наградил ее поцелуем с привкусом ананаса.

– Когда весь бардак закончится, я просто хочу вернуться домой и быть с тобой. Хочу жить среди людей, которые любят друг друга. Я могу поступить в стоматологический колледж, а могу его и бросить. Как будет нужно для твоей карьеры, так и сделаю.

Аннализа улыбнулась. Как же ей повезло с парнем. Она даже представила на минутку роскошную жизнь с Томасом Барнсом. Неужели за каких-нибудь два месяца она так сильно изменилась? Значит, омрачавшее жизнь горе понемногу уходит прочь? Да. Да, похоже…

Томас веселел с каждой минутой. Скоро он уже подсел к Аннализе и стал ее целовать. Аннализа наслаждалась каждой лаской и каждым поцелуем, а когда по радио сами-знаете-кто запел свою песню No Sugar Tonight, она улыбнулась, мысленно повторяя слова.

Когда группа затянула припев, Аннализа пропела:

– Ни крошки сахара для бедного Томаса, ни крошки сахара для моего Ти.

Первым засмеялся Томас, а потом они оба согнулись от смеха, и все в баре стали