Равнины гнева - Изабелла Халиди

был в Аароне или на службе где-то в других мирах. Рядом с этим миром существует множество миров, моя голубка. Многие виды, с которыми вы, вероятно, даже не помните, как вступали в контакт, но с которыми вы встречались хотя бы раз в жизни. У меня тоже есть обязательства по отношению к ним. И еще… — Он напрягся, выпрямив спину. — Я хотел держать Нкоси как можно дальше от тебя. Я не хотел, чтобы он обращал на тебя внимание. Поэтому я держался подальше.

— Леонора уже была такой слабой, такой хрупкой, когда ты стала командующей армией Нкоси. Ее тело не было создано для жизни в течение столетий, которые искусственно даровал ей эликсир. Когда ты отправилась на Войну Четырех королевств, твоя мать отказалась продолжать пить зелье. Даже после того, как я безжалостно умолял ее, она этого не сделала. Сказала, что сначала дождется твоего благополучного возвращения, что она скорее умрет рядом со своей дочерью, чем продолжит жить в мире, где тебя больше не существует.

По лицу Дуны текли слезы, она совершенно не осознавала, что плачет. — Но я так и не вернулась…

И это убило ее.

У импозантного мужчины вырвался сдавленный вздох, словно он был на грани распада. — В том-то и дело… Ты все-таки вернулась. Но я спрятал тебя от нее, и она умерла, веря, что присоединится к тебе.

Застыв на месте, Дуна могла только смотреть на своего отца.

Но на самом деле она не видела его, а скорее смотрела сквозь него. Как будто вся ее система полностью отключилась и перестала работать. Как будто ее мозг не воспринимал образы, звуки. Прикосновения. Но все еще, каким-то образом, остро ощущала твердые руки на себе, встряхивающие ее.

Почему кто-то тряс ее?

С ней говорил знакомый голос, она была уверена в этом.

Но что он говорил?

Ее мысли путались, словно она находилась в каком-то параллельном измерении или в густом тумане.

Мрачно.

Непонятно.

Только одна единственная истина наполняла их.

Она умерла, ожидая меня.

Она умерла, думая, что я тоже умерла.

Она мертва… из-за меня.

— Нет, — Дуна отчаянно замотала головой, вскакивая на ноги. — Нет, нет. НЕТ! Это… это неправда. Она… она обещала мне. — Их последнее совместное воспоминание промелькнуло в ее голове, когда она схватилась за голову, впиваясь ногтями в череп. — Она обещала мне! Она обещала мне!!!

— Пообещай мне, что продолжишь принимать тоник. Что будешь ждать моего возвращения.

— Дуна…

— Поклянись в этом! — крикнула она, внезапно охваченная паникой.

По щекам пожилой женщины потекла влага, увлажняя ее лицо, когда она кивнула. — Клянусь, я буду ждать тебя.

— ОНА ОБЕЩАЛА МНЕ!!!!!

Она солгала.

Мучительный крик вырвался у Дуны, ее рот был открыт, она рыдала без остановки. Когда весь мир наполнился ее криками скорби. Когда она рухнула на землю, ползя из последних сил, словно пытаясь убежать от реальности, от правды, от которой никуда не деться. Пока в ней не осталось больше сил, и она не рухнула, свернувшись калачиком, как увядший цветок, повторяя одни и те же слова.

Снова и снова, и снова.

— Она обещала мне. Она обещала мне. Она обещала мне.

Ее дорогая мать…

Умерла…

Из-за нее.

Сколько раз может разбиться сердце, прежде чем оно станет непоправимым? До того, как его разлетевшиеся осколки станут такими бесконечно маленькими и зазубренными, что их уже никогда нельзя будет собрать воедино?

Сколько ударов по душе может вынести человек, прежде чем он замкнется в себе и найдет утешение в бесконечных безднах отчаяния?

Сколько боли может вынести разум, прежде чем он перестанет функционировать? Прежде чем его носитель превратится в пустую оболочку из ничего, физически присутствующую, но в остальном полностью отсутствующую и лишенную всякой жизни?

Может ли человек когда-нибудь оправиться от повторного жестокого обращения?

От постоянных нападок на их бытие?

Или он просто…прекращает сражаться?

И свободно падает в самые черные глубины своей души.

ГЛАВА

37

В Навахо был мирный вечер, когда Безу направлялся к Большому дворцу. Необычайно тихая ночь, если таковая вообще когда-либо была. Даже нелегальный рынок, который обычно кишел покупателями, в ту ночь был немноголюден, как будто все чувствовали, надвигающуюся зловещую гибель.

Безу почувствовал это, как только проснулся тем утром.

Он безошибочно понял, что у него засосало под ложечкой и что это означало. Особенно после того, как он опорожнил свои кишки рядом со своей кроватью и собственными глазами увидел липкую черную смолу, которая вытекла из него.

Нет, нельзя было отрицать очевидных признаков катастрофы, которая вскоре обрушится на них. И даже если бы он не был преданным практиком черных искусств, природные инстинкты Безу предупредили бы его, что происходит что-то ужасное.

В течение нескольких часов он размышлял, стоит ли ему вообще пытаться проникнуть на королевские земли, или же ему следует сначала отправиться в Аарав и попросить своего брата поговорить с их королем вместо него. Но Безу выгнали из братства, как только они обнаружили его склонность к запрещенным искусствам, и с тех пор он не видел старшего монаха.

Наконец решив обратиться непосредственно к самому королю, Безу закрыл магазин и направился к Большому дворцу.

Где он и стоял сейчас, уставившись на железные прутья закрытых ворот, его длинная белая борода и такие же волосы слегка развевались на теплом бакарском ветерке.

— Иди домой, старик, — крикнул ему из-за ворот молодой охранник, отмахиваясь. — Тебе здесь нечего делать, особенно в это время ночи.

— Я должен поговорить с королем, — потребовал Безу хриплым от старости голосом. — Это чрезвычайно важно.

Расхохотавшись, молодой стражник зашагал прочь, не удостоив бывшего монаха даже взглядом.

— Ну, по крайней мере, я попытался войти через главный вход, как любой другой нормальный человек.

Он огляделся по сторонам, устремив испытующий взгляд в темноту и проверяя ее на наличие посторонних глаз. Убедившись, что он действительно совершенно один, Безу сунул руку в маленький кожаный мешочек, свободно висевший у него на груди, и схватил пригоршню тонко измельченного порошка, который был ловко спрятан там.

Его рука вытянулась, выпуская оранжевую субстанцию в воздух, и, ступив в оранжевое облако, образовавшееся вокруг него, он оказался внутри самого Большого Дворца.

— Они никогда не слушают, — проворчал он себе под нос, пытаясь сориентироваться, в какой части огромного здания он оказался. Затем быстрыми, торопливыми шагами направился к покоям короля.

Факелы освещали его путь, узкие коридоры, в которых он оказался, принадлежащие помещениям для прислуги, которые теперь казались лишенными всякой жизни.

Странно. Здесь должен кто-то быть.

Он остановился, его уши с золотыми обручами напряглись, когда