Герцоги Безумия - Саманта Ру

Черный пиджак, белый нагрудный платок. Он вышел из своей спальни выглядя именно так, явно как человек, привыкший одеваться для подобных случаев. Держу пари, он мог бы завязать этот галстук с закрытыми глазами и одной рукой за спиной.

Конечно, под всем этим изяществом всё еще видны признаки художественного гения. Татуировки на костяшках пальцев. Чернила, выглядывающие из-под воротника. Серебряные кольца на пальцах. Маркер, засунутый за ухо. Его волосы, хоть и причесанные, всё равно выглядят хаотично, будто тоже решили взбунтоваться.

Но длинные линии его тела безупречно заполняют сшитый на заказ костюм, и я наконец понимаю, что породу из человека не вытравишь — даже из Реми. В нем сейчас борются две половины. Суть его духа и долг перед своим именем.

Я чувствую то же самое, будучи Лючией. Втиснуться в платье, стоимость которого я даже не знаю, лишь бы не смущать человека, который могущественнее меня?

С этим у меня есть опыт.

Кровь — не водица.

И воспитание тоже.

— Хотя, видеть тебя в этом платье почти стоит того. — Его пальцы скользят по моему плечу, пробегая по тонким бретелькам, удерживающим полупрозрачную ткань. Ткань тонкая — почти прозрачная — и лишь на тон темнее цвета моей кожи. Если бы в нее не был вшит крошечный мерцающий бисер, на первый взгляд я бы казалась голой. Это провокационно, но удивительно элегантно, и Реми то и дело бросает на меняэти взгляды.

Тем не менее, в костюме и галстуке он двигается так же плавно, как и когда ходит полураздетым по башне; он небрежно шагает по галерее, ведя меня к лестнице. Люди вокруг оборачиваются, чтобы посмотреть на нас, задерживая взгляд, хотя трудно сказать, кто из нас двоих выделяется больше.

У Реми, очевидно, есть теория на этот счет: он наклоняется и протяжно шепчет мне на ухо:

— Каждый ублюдок здесь мечтает оказаться сегодня на моем месте.

Он ведет меня вверх по лестнице, через двойные двери в шикарный зал. Табличка у двери гласит: «Александровский зал». Реми кивает на нее и говорит:

— В детстве я называл это «Комнатой Санты».

Я смеюсь.

— Почему?

— Потому что каждый год здесь устраивали грандиозную рождественскую вечеринку, приходил Санта и мы фотографировались. Там были игры и печенье.

— И родители приводили тебя сюда?

— Иногда, — его взгляд бегает по комнате, — или няня.

Сегодня здесь нет никакого Санты. Только полный зал богатых мужчин и женщин, сидящих за круглыми столиками. Настолько знакомая картина, что я наполовину ожидаю увидеть здесь своего отца, но это лишь паранойя. Он не из тех, кто ходит в загородные клубы. В Форсайте полно всяких закоулков для богатой элиты, и он предпочитает темные, закрытые VIP-комнаты, о которых люди осмеливаются говорить лишь шепотом.

Официанты снуют сквозь толпу с бокалами шампанского. Реми ловко перехватывает два и один протягивает мне. Свой он выпивает одним глотком. Затем смотрит на пустой бокал, скривив губы.

— Да, мне понадобится что-то покрепче. — Он лезет в карман и достает крошечный пакетик с таблетками.

Я бы узнала наркоту Северной стороны где угодно.

На них выбит логотип гадюки.

— Где ты это достал? — шиплю я.

Он пожимает плечами.

— У того парня, Кэша Мани. Позвонил ему сегодня утром.

В ушах звенит требование Сая. Я надеялась избежать этого — разговора с Кэшем. Но теперь вижу, что опасения Сая не были беспочвенными. Для такого, как Кэш, мелкой сошки, пытающейся подняться по карьерной лестнице Северной стороны, клиент с такими глубокими карманами, как у Реми, — слишком лакомый кусок, чтобы его игнорировать, несмотря ни на какие распри. Я знаю, как это работает. Сначала он подсаживает его на стимуляторы. Ничего экстремального. Выстраивает отношения. Предлагает попробовать что-то новое, что-то посильнее, и ждет, когда тот вернется за добавкой. И так по кругу, пока Реми не подсядет на самую дорогую дрянь — «Гадючью метку», наркотик настолько мощный, что он может оборвать твою жизнь с той же легкостью, с какой разрушит ее, — и тогда он может с таким же успехом просто переписать на него свой трастовый фонд. Эту воронку опробовали и проверили в действии еще до того, как я себя помню.

Я кладу руку поверх его ладони.

— Только не вздумай обдолбаться и оставить меня разбираться со всем этим в одиночку.

Он награждает меня долгим, раздраженным взглядом, но когда я лишь свирепо смотрю в ответ, он закатывает глаза.

— Ладно, — цедит он сквозь зубы, запихивая их обратно в карман. — Но это значит, что тебе придется поддерживать во мне равновесие всю ночь. — Его взгляд падает на столик на другом конце зала. Даже с ухоженной бородой и темными волосами перепутать отца Реми невозможно. Зеленые глаза, седина на висках, дорогая мужская одежда. Гены — сильная штука.

Перед ним, разложенные на столе, лежат четыре телефона. Все они выглядят немного по-разному: один в красном чехле, другой в белом, один в серебристом, один в черном.

Мужчины Мэддокс и их цвета...

Реми прослеживает мой взгляд, презрительно фыркая.

— Да, теперь ты можешь догадаться, от кого я унаследовал свое компульсивное поведение, правда? Этому человеку нужно быть на связи двадцать четыре на семь, по нескольким линиям. Не дай бог он оставит телефон в кармане или, что еще хуже, дома. — Он бросает на меня страдальческий взгляд. — Так что не жди больше, чем половину его внимания.

Я осознаю это и киваю.

— Принято к сведению.

— Полагаю, нам нужно покончить с этим. — Сплетя наши пальцы, он ведет нас к столу, где его отец уже потягивает напиток. За столом всего один свободный стул.

— Пап, — говорит Реми, его пальцы рефлекторно сжимают мои.

При нашем приближении он сидел жестко как статуя, и когда мы останавливаемся перед ним, я могу рассмотреть его получше. Его глаза более темного зеленого оттенка, чем у Реми. Скорее карие, на самом деле. И направлены они прямо на мои сиськи.

— Ремингтон, — отвечает он, его взгляд перебегает с сына на меня, а затем вниз на телефоны. Теперь я это вижу. Компульсивность. То, как его глаза пробегают по каждому черному экрану, прежде чем вернуться к нам. — Я не знал, что ты приведешь... — Я буквально вижу, как он редактирует слова в своей голове. —...подругу.

— Ну, — Реми поглаживает мою поясницу, — ты никогда не говорил, что мне нельзя.

Его отец мгновенно подзывает официанта, и после напряженной минуты неловкого молчания и стояния мужчина возвращается с еще одним стулом, втискивая его рядом с тем, что предназначался Реми.

— Это Лавиния, — говорит Реми, удивляя меня тем, что отодвигает для меня стул. Я