Игра в кошки-ведьмы - Руби Рун

— Трус.

Но стоило ей сделать шаг, чтобы пройти мимо него, как его ладони властно опустились на её плечи, и когти едва ощутимо скользнули по ключицам. Пульс Эйвери мгновенно взлетел до небес, когда он наклонился почти вплотную. Его дыхание, горячее и обжигающее на контрасте с ночной прохладой, коснулось её уха, заставляя стайку крупных мурашек рассыпаться по всему телу.

— Я пошутил, — тихо выдохнул он.

Примерно через час, наполненный непрерывными пререканиями и спорами, они наконец добрались до центральной части лабиринта. И хотя Эйвери несколько раз угадывала с направлением, её собственное упрямство как минимум трижды приводило их обратно к одной и той же живой изгороди. В тот момент она приняла волевое командирское решение передать бразды правления и право указывать дорогу Феликсу, который вывел их к центру ровно за пять минут. Самовлюблённый ублюдок.

— Если бы я не была пьяна, я бы и сама справилась, — заявила Эйвери, скрестив руки на груди, пока он уверенно шагал через арочный проход. Она уже стремительно трезвела, но предпочла умолчать об этом факте.

Феликс ничего не ответил; она решила, что он всё ещё дуется из-за того, что чуть ранее она назвала его «послушной сучкой».

— Феликс?

Он упорно молчал. Начав раздражаться, она проследила за его сузившимся взглядом и уставилась на то, что находилось прямо перед ними.

В самом центре лабиринта возвышалась статуя неизвестного существа — мужчина, высеченный из мрамора, чьё тело было изваяно до абсолютного совершенства. Из его спины вырастали массивные крылья, точь-в-точь как у дракона, а на голове закручивались рога. Каким-то странным образом он напомнил Эйвери Феликса. Или, возможно, всё дело было в кубиках пресса. Наверное, всё-таки просто в прессе.

— Что это? — спросила она, и её голос упал до шепота.

— Это бог оборотней. Араун.

Она подошла ближе к статуе, ведя пальцем по основанию, которое уже давно успел присвоить себе мох.

— Но зачем ведьмам держать статую вашего бога здесь, на Керуине?

— Мои догадки ничуть не лучше твоих, маленькая ведьма.

При этом прозвище в её животе снова возникло то самое странное, волнующее чувство. Ей очень не хотелось признавать, что оно начинает ей нравиться. И что сам Феликс начинает ей нравиться. Однако грызущий вопрос о том, почему ведьмы прячут на своём острове изваяние бога оборотней, быстро вытеснил эти мысли. Пьедестал показался ей знакомым — он был очень похож на тот, обтесанный каменный обрубок, рядом с которым она проводила свой ритуал.

— Кажется, я уже видела этот постамент рань…

Лоза с треском вырвалась из покрытого мхом основания статуи. Феликс мгновенно среагировал: он схватил Эйвери за воротник и резко отшвырнул её назад, заслонив своим телом. Следом вверх взметнулись новые побеги. Они стремительно карабкались по мрамору, обвивая ноги Арауна, его торс и замирая у самой шеи. По всей длине лоз начали распускаться цветы волчьего молока: огромные жёлтые лепестки разворачивались, обнажая золотистые тычинки.

Цветы пульсировали. В их сердцевинах концентрировался свет, который разливался ритмичными волнами, напоминая биение десятка крошечных, синхронно работающих сердец. Все бутоны раскрылись одновременно, и их лепестки сжимались и разжимались, словно рты, делающие свой первый вдох.

«Когда духи закружатся в агонии, достигнув своего пика, их уста распахнутся — голодные, жаждущие твоего прихода. И лишь тогда откроется последняя истина».

Этот голос накладывался сам на себя, превращаясь в многоголосый хор, который доносился из каждого цветка в разной тональности. Слова на древнем языке покатились по поляне потусторонним эхом. От этого звука у Эйвери по спине побежали ледяные мурашки.

Богиня.

Плечи Феликса слегка опустились, но его ладонь по-прежнему сжимала её руку — крепко и надёжно.

Эйвери принялась лихорадочно прокручивать загадку в голове, глядя на луну, словно та могла прошептать ей правильный ответ.

Духи, закружившиеся в агонии и достигшие пика — это была весьма грубая метафора Ночи Духов. Наверняка так оно и было. Ведь именно в полночь завеса между мирами становится максимально тонкой.

А уста? Здесь мог быть только один вариант.

Как только пазл в её голове сложился, на лице Эйвери сама собой расцвела улыбка:

— Полуночная пещера в Ночь Духов.

Вопреки всем законам приливов и отливов, Полуночная пещера всегда открывала свой зев ровно в двенадцать часов. Эйвери бывала там пару раз, но, если не считать магии, из-за которой оттуда полностью исчезала вода, это место всегда казалось самой обычной, ничем не примечательной пещерой.

На губах Феликса тоже промелькнуло подобие улыбки, но он вовремя спохватился и напустил на себя суровый вид, отчаянно пытаясь казаться бесстрашным хищником. В реальности же он сейчас выглядел как переросший, надувшийся котёнок — ну, или она просто привязалась к нему гораздо сильнее, чем готова была признать.

— Неужели я настолько предсказуема? — донёсся голос Богини из цветочного хора.

Эйвери тихонько хмыкнула:

— Загадка и правда была довольно простой.

В ответ цветы разразились ведьминским хохотом, который гулким эхом покатился по лиственным стенам лабиринта, вспугнув птиц, гнездившихся в живой изгороди. Уши Феликса мгновенно прижались к черепу, а хвост раздражённо мотнулся из стороны в сторону. Он сжал её руку чуть крепче, а затем и вовсе отпустил.

— Хм, а ты умнее, чем я думала, — протянула Богиня. — Впрочем, у меня в рукаве припрятано ещё несколько фокусов.

Вообще ни разу не зловеще.

— Каких ещё фокусов? — требовательно спросил Феликс.

Цветы лукаво затрепетали, и с их тычинок посыпалась золотистая пыльца.

— Обыграешь меня — узнаешь, мой маленький котёнок.

Эйвери не сдержалась и прыснула от такого унизительного прозвища, пока Феликс испепелял бутоны свирепым взглядом. Расплата — штука сладкая.

— Возможно, ты именно та, кого я так долго ждала, — произнесла Богиня. — Что ж, посмотрим, сможешь ли ты раскрыть свой истинный потенциал.

Они с Феликсом обменялись настороженными взглядами. Что, блять, это вообще должно было значить?

Смех Богини заставил лабиринт содрогнуться. Цветы задышали глубже, расширяясь и сжимаясь, точно настоящие лёгкие, а затем резко вытолкнули из себя целые облака мерцающих блёсток. Они посыпались на них сверху, словно золотой праздничный снег. Эйвери, в отличие от своего осторожного кошачьего спутника, поддалась любопытству и протянула ладонь, ловя летящую пыльцу. Крупицы мягко опускались на её кожу, нежно подрагивая и переливаясь в лунном свете.

Сверкающее облако окутало их обоих, покрывая тонким слоем чистого золота. Эйвери запрокинула голову и зажмурилась, позволяя крошечным частицам оседать на лице, и в этот миг её затопила чистая, почти детская радость. На какое-то мгновение весь остальной мир просто перестал для неё существовать.

— Как красиво, — прошептала она.