Не на ту напали. - Людмила Вовченко

стал жёстче.

— Значит, едем.

— Я же только начала любить эту ферму, — пробормотала Элеонора.

Клара всплеснула руками.

— О, это даже прекрасно. Мы закроем приют, дожмём настоятельницу, а потом вернёмся, где нас будет ждать благородный труд, яблони и томление чувств. Удивительно удачная структура сюжета.

— Я тебя когда-нибудь всё-таки побью, — сказала Элеонора.

— Не побьёшь. Я нужна тебе для свидетельства.

— К сожалению, да.

Фиби принесла завтрак и, едва взглянув на их лица, всё поняла.

— Опять в город?

— Опять, — ответила Элеонора.

— Тогда ешьте быстро. На голодный желудок праведность хуже держится.

Натаниэль сел рядом.

— Я поеду с вами.

Элеонора посмотрела на него.

— Я не просила.

— А я и не спрашиваю.

Клара, отламывая хлеб, пробормотала:

— Всё. Всё, я официально благословляю эту пару. Если вы не поженитесь, я оскорблюсь как автор наблюдений.

— Клара.

— Молчу.

Но, конечно, не молчала.

Они выехали через полчаса.

Дорога до города уже не казалась ни долгой, ни новой. Ферма осталась за спиной, но не как место, из которого уезжают в неизвестность. А как место, куда возвращаются.

Это тоже было новым чувством.

И хорошим.

У приюта их ждали.

Не торжественно.

Жёстко.

У ворот стояла повозка городского чиновника, два стражника, молодой клирик с лицом, которому очень не хотелось участвовать в чужом позоре, и Белл — безупречно собранный, будто вся эта ситуация была не скандалом, а просто особенно неприятной формой делопроизводства.

Натаниэль спешился первым. Подал руку Элеоноре, и на этот раз она даже не делала вид, будто могла бы обойтись без этого.

Клара тоже слезла и, оглядев процесс, прошептала:

— Какой состав. Если сейчас ещё кто-нибудь начнёт громко каяться, я не переживу от счастья.

— Просто помолчи, — сказала Элеонора.

— Ни за что.

Настоятельница вышла сама.

Лицо у неё было не сломленным. Нет. Такие женщины не ломаются красиво. Они сохнут, сжимаются, но держат спину до последнего. Только глаза уже были другими. Без прежней уверенности.

— Мисс Дэвенпорт, — сказала она холодно. — Вы пришли лично посмотреть на это?

— Да.

— Жестоко.

Элеонора выдержала её взгляд.

— Нет. Это называется довести дело до конца.

Городской чиновник — невысокий, плотный, с выражением человека, которому тысячу раз приходилось объяснять богатым и церковным, что бумага всё же важнее их мнений, — прочистил горло.

— Мать Агнес, решение подтверждено. Вы отстраняетесь от управления приютом. Временная администрация назначена. Все книги и счета будут переданы немедленно.

Настоятельница улыбнулась одними губами.

— И вы верите, что это что-то изменит? Женщина с наследством и скандал в газете — вот ваша новая благотворительность?

Элеонора шагнула ближе.

— Нет. Моей благотворительностью будет не вы. И именно это всё изменит.

Тишина.

Даже Клара притихла.

Настоятельница смотрела на неё долго.

Потом — впервые — отвела взгляд.

Вот и всё.

Арка, отравлявшая воздух за кулисами, закрылась не криком и не театром.

Проигрышем.

Спокойным, как удар колокола.

Дети выглядывали из дверей.

Тощие, настороженные, любопытные.

Элеонора заметила это первой и поморщилась.

— Уведите их, — сказала она тихо. — Им не надо смотреть на это.

Молодой клирик кивнул, почти с благодарностью.

Когда бумаги были подписаны, а ключи и книги переданы временному управляющему, Белл подошёл к Элеоноре.

— Теперь вопрос закрыт.

— Полностью?

— Для разумного человека — да. Для вашей свекрови — нет. Но юридически да.

Она кивнула.

— Хорошо.

Он чуть задержал взгляд на Натаниэле.

Потом на Кларе.

И, наконец, снова на ней.

— Вы, как и обещали, устроили много движения.

— Не я. Просто некоторые люди слишком долго были уверены, что мир принадлежит им.

— И теперь?

Она посмотрела на двери приюта, на детей, которых уже увели, на настоятельницу, всё ещё стоявшую прямой спиной, на чиновника, на Белла, на городскую улицу.

Потом сказала:

— Теперь он, по крайней мере, немного пришёл в себя.

Клара тихо зааплодировала двумя пальцами.

— Блестяще. Просто блестяще.

— Ты невыносима, — сказала Элеонора.

— И именно поэтому ты меня любишь.

— Это очень спорное утверждение.

— Но я всё равно его впишу.

Обратно они ехали позднее, чем планировали.

Солнце уже клонилось вниз. Воздух пах пылью, молодой травой и нагретым деревом повозки. Клара впервые за долгое время действительно устала и притихла, привалившись к боку телеги. Белл остался в городе. Натаниэль сидел рядом с Элеонорой, не касаясь, но так, будто сам этот воздух между ними уже принадлежал чему-то общему.

Она молчала.

И он молчал тоже.

Пока Клара, не открывая глаз, вдруг не сказала:

— Ну всё. Теперь вы официально свободная женщина, приют закрыт, свекровь унижена, муж почти бывший в душе и скоро окончательно бывший в бумагах, деньги найдены, ферма жива. Осталось только перестать смотреть друг на друга как два человека, которым мешает приличие.

Элеонора покачала головой.

— Ты даже устала раздражающе.

— Это мой дар.

Натаниэль тихо сказал:

— Пусть говорит. Иногда она удивительно точна.

Элеонора повернулась к нему.

— Вы что, сговорились?

— Нет. Просто смотрим в одну сторону.

— Это очень смелое заявление.

— А вы предпочли бы, чтобы я смотрел в