Попаданка в 1812: Любить и не сдаваться - Лилия Орланд

Кажется, желание выставить меня вон всё же её посещало. Хорошо, что воспитание и благоразумие взяли верх над низменными эмоциями.

Ужин пошёл своим чередом. Снова центральной темой стала завывающая за окном метель. У меня слегка подрагивали руки от напряжения. Разговор с Гедеоновой дался мне нелегко. Зато я поняла, что она вовсе не желала унизить меня или держаться подальше. Просто изменился мой статус. Из невесты сына, пусть и нежеланной, я стала женой одного из раненых офицеров. Обычной гостьей, которая даже в госпитале теперь не сможет работать – ведь замужним такое не положено.

Незамужним, впрочем, тоже. И если бы не путаница с Машкой, из-за которой меня принимали за вдову, работу я б не получила.

После ужина я проводила малявку в её комнату, уложила в постель и рассказала сказку. Маруся капризничала, потому что хотела спать со мной. К счастью, радость от обретения настоящей мамы пока была сильна, и её хватало для убеждения.

В комнату я вернулась ближе к полуночи. Лисовский распластался на постели, цветом лица почти сливаясь с рубашкой. Он что-то говорил вполголоса, русские слова мешались с французскими. Речь была невнятной и отрывистой. У Андрея начался бред.

Я подошла ближе и склонилась над ним. Кожу усеивали капельки пота. Я огляделась. Гедеонова обещала мне помощь в уходе за мужем. И не обманула. Служанки принесли сменное бельё, одежду для Лисовского. А на столе стоял фаянсовый кувшин с тазом и чистые полотенца.

Я смочила одно из них, собираясь стереть пот. Но стоило коснуться лба Андрея, как он застонал, стиснув зубы. Я тут же отдёрнула руку, решив, что сделала ему больно. Но это не я. Боль причиняла рана. Ужасную, невыносимую боль, которую я ничем не могла усмирить. Да и вообще ощущала себя почти такой же беспомощной, как и сам Лисовский.

Вся надежда была на его молодой, сильный организм, который должен справиться без антибиотиков, обезболивающих и нормального медицинского ухода.

Я всё-таки отёрла лицо и шею Андрея влажной тканью. Он продолжал неразборчиво бредить по-французски и по-русски. Я понимала лишь отдельные слова. Лисовский снова был на войне. Устраивал засады, шёл в атаку.

Он ещё не знал, что для него война закончилась. Зато моя битва – за жизнь мужа – только началась.

От прохладной воды Андрея начал бить озноб. Я накрыла его вторым одеялом. Спустя несколько минут пришёл жар. Я знала, что первая неделя после такой сложной операции будет критической. Знала, что его состояние является нормой. Я много раз видела такое в госпитале. Почти спокойно протирала, промывала, и дренировала раны, поила и ворочала с боку на бок, чтобы не было пролежней.

Но там были просто раненые. Почти незнакомые, чужие люди, которым я сочувствовала в меру, желала помочь, но и только. Я даже имена мало кого запоминала.

Но сейчас, когда на месте безликого раненого находился Андрей, мой Лисовский, глупый упрямый баран, я познала всю глубину чёрного отчаяния, перемешанного с безумной надеждой.

Первые две недели выдались просто кошмарными.

Лисовского поочерёдно пробирал то жар, то озноб. Беспрестанно мучила боль. Большую часть времени он проводил в полубреду, который иногда сменялся сном. Каждый раз я надеялась на улучшение, но, казалось, что Андрей просыпается ещё более слабым и